Глава 29. Хранцузская болезнь

— Волк и волчица в родах, — хотела, было, рассказать все подробно Марфа, но тут в окно постучали.

Марфа побежала открывать.

— Пелагея, наконец-то, — радовалась она, — а я была сегодня с утра у Прасковьи. Отвары ей все приготовила, как ты наказала. Вставать пока не разрешила.

— Все ты правильно сделала, — похвалила ее Пелагея, — но я все же схожу, проверю, собирайся.

— Да, я собрана уже, только платок накину, а то давеча примерзла по ночной прохладе, — сказала Марфа.

— Вы уж там сильно-то не задерживайтесь, — попросила Глафира, — отдыхать-то де.вке тоже надо.

— Высплюсь еще, какие мои годы, — Марфа схватила платок и побежала к двери.

— Погоди, егоза, — проворчала нянька, — меня-то забыли?! Я тоже с вами иду.

— А ты-то зачем пойдешь, Акуля? Чай, не молодая уже, шла бы спать, — посоветовала няньке Пелагея.

— Как можно спать, когда ты нашлась через столько лет, — нянька промокнула краешки глаз платочком, — я так скучала по тебе, Паланя. А ты меня гонишь.

— Да не гоню, — рассердилась старшая сестра, — а заботу проявляю. Тебе ж весь день с барчуками на ногах крутиться. У Анастасьи-то ведь мал, мала, меньше, и все на тебе одной. Думаешь, я не понимаю, как это трудно.

— Трудно, — вдруг заплакала Акулина, — трудно жить с мыслью, что твоя сестра из-за тебя погибла. Ванька-то, женишок твой, так меня и называет до сих пор при встрече предательницей. И родители, царствие им небесное, косо смотрели. А что я могла тогда сделать? Ты ж сама наказала мне в кустах сидеть. А теперь ты вон какая стала. И все из-за меня. Даже обнять тебя нельзя.

— Ну, хватит мокроту разводить, — проворчала Пелагея, — жизнь так распорядилась. Не нам решать. Зато теперь вот свиделись. Живи, Акулина, да на других не оглядывайся. Жизнь, она одна у нас.

— Ты хоть расскажи, как жила все эти годы, — попросила нянька. — Неужели ты одна по лесу бродила все эти годы.

— Потом как-нибудь, Акуля, потом, — отмахнулась от нее Пелагея, — не люблю я прошлое ворошить. И не одна я жила, а в общине.

— В общине? — глаза няньки округлились от ужаса, — в какой такой общине? Бесовской?

— Дура ты, Акулина, ей Богу, ду.ра. — сплюнула Пелагея и замолчала на всю оставшуюся дорогу. Как ни пыталась нянька, больше ни слова из сестры вытянуть не смогла.

* * *

В домишке у Прасковьи теплился свет. Потап их ждал, не ложился, старшие дети сопели на печи, а на лежанке дремала Прасковья. Заслышав шум в сенцах, она приоткрыла глаза и попросила мужа:

— Пойди, встреть гостей, Потап.

— Ну, как Прасковьюшка, ты себя чувствуешь? — спросила Пелагея родственницу , входя в горницу.

— Лучше мне уже, — тихо ответила молодая женщина, — встать уже охота. Все бока отлежала.

— Рано вставать тебе еще, надорваться можешь. Потом уже совсем не встанешь, даже я помочь не смогу, — строго сказала ей старуха. — А ты, Потап, не подговаривай жену, что бы встала раньше времени.

Пелагея грозно посмотрела на мужчину.

— А я чо? Я ничо, — Потап смиренно опустил голову.

— Травки вот тебе принесла специальной, — продолжила Пелагея, все так же грозно глядя на Потапа, — жевать будешь.

— Это еще зачем, — изумился тот, — я ж не болезный.

— Ты не болезный, — согласилась с ним Пелагея, — ты дурной! Чую в тебе бес сидит, на брагу тебя подговаривает, да ума лишает. А травка моя этого беса скрутит и выгнать поможет.

— Да, нет во мне, — начал было Потап.

— Не спорь со старшими, — прервала его Пелагея, — не будешь травку мою жевать, покараю так, что те двадцать плетей, что хозяин наметил тебе отвесить в ближайшее воскресенье, покажутся тебе легенькой щекоткой.

— Двадцать плетей! — присвистнул Потап, он знал, что его накажут за непотребное поведение, но не знал подробностей.

— А надумаешь, врать мне, я о том узнаю, — взгляд старухи проникал мужчине в самую душу, пробуждая какие-то первобытные страхи. Потап поежился и кивнул.

— Сделаю все, как ты скажешь.

— То-то же! — криво улыбнулась Пелагея и повернулась к Марфе, — запашок какой-то идет с гнильцой, не чуешь?

— Верно, — кивнула Марфа и приподняла у Прасковьи юбку.

— Ах ты, поганец, — замахнулась старуха на Потапа, увидев гнойную жижу, — гуляешь от моей внучки, значит? И уже на нее залезть успел, бесстыдник!

* * *

— Да, я чо? Я ничо! — пытался увернуться от клюки Потап, — Параска сама попросила! А я-то завсегда рад! Ну, Параска, ну скажи ты ей, как на самом-то деле было.

Но женщина отвернула лицо к стене и беззвучно плакала.

— А-А-А. Прасковья, мужа твово бьют ни за что, а ты молчишь, — орал Потап. — Да не гулял я от нее, не гулял. Всего то разик по тому месяцу к солдатке забежал. Дык, ведь все к ней бегают, когда жены их на сносях ходят. Я-то еще терпел долго. Прасковья, ты слышишь? Я только разик.

— Но я ж не отказывала тебе никогда, — всхлипнула Прасковья, — и на сносях когда была.

— Ну, я ж мужик, Параска, — оправдывался Потап, — и я только разик.

— Только разик, — передразнила его Пелагея, не забывая охаживать клюкой по спине, — а дел натворил на целый год. Хранцузской болезнью она тебя заразила. Слыхал о такой?

— Да пустяки все это, — уворачиваясь от клюки, ответил Потап. Спина и шея горели. Удары старушка наносила весьма ощутимые и даже болезненные, особенно если попадала по открытым частям тела.

— Хороши будут тебе пустяки, когда у тебя нос отвалится, — Пелагея разозлилась не на шутку. — А ты что ж, Прасковья, не замечала до родов-то ничего.

— Да, зудело немного, тетка Паланя, — ответила ей, всхлипывая, Прасковья, — но я думала, что застудила.

— Теперь я понимаю, — проговорила Марфа. — Почему воды были мутными.

— Води, говоришь, мутными были, — проговорила Пелагея, — значит, ребенок тоже заражен.

— Мой сын здоров, — вдруг стукнул по столу кулаком Потап. Пока Пелагея отвлеклась на Марфу, он тихонечко пробрался к столу и сейчас жевал кусочек хлеба. Уж больно оголодал он от всех этих волнений. Но последние слова Пелагеи задели мужчину за живое.

— Мой сын не может быть каким-то задохлик.ом болезным, — прорычал Потап. Но Пелагея вновь замахнулась на него клюкой, и он замолчал.

— Может — не может, а родных своих ты заразил, Потап, и лечиться вам всем придется долго, — Пелагея была очень сердита. — И ты лечиться будешь!

Женщина посмотрела Потапу прямо в глаза, отчего у мужчины пошел мороз по коже, а потом он ослабел, обмяк и ответил:

— Буду.

— И будешь делать все, что я велю!

— Буду.

— И жену, пока не разрешу, трогать не будешь!

— Не буду.

— И до гулящих баб бегать не будешь!

— Не буду.

Пока Пелагея делала внушения Потапу, Марфа с нянькой помыли и переодели Прасковью.

— Теперь нам понадобиться чеснок и клубничное варенье, и немного браги. Ты слышал меня, Потап, — проговорила Пелагея.

— Уже несу, — ответил ей мужчина, открывая крышку погребка под столом.

— Когда все необходимое уже лежало на столе, — Пелагея вдруг вспомнила, — а яблок у вас нет?

— Как нет? Есть, конечно, — Потап снова полез в погребок, а Пелагея тем временем наказала Марфе растирать все ингредиенты в однородную массу, а потом вмешать туда же яблоко и залить водой.

Сначала смесью напоили Прасковью, потом Пелагея налила чеплашку для Потапа.

— А остатки завтра постарайся дать младенцу, — сказала она, обращаясь к Марфе. — И свежую смесь приготовь! Ты ведь все запомнила?

Марфа кивнула головой, а сама мысленно повторила все действия старухи и компоненты зелья несколько раз.

— Ну а теперь пойдемте, мы сегодня сделали все, что нужно было, — обратилась Пелагея к няньке и Марфе. — Да, и вам отдохнуть надо. Вон, Акулина бледная какая, того и гляди в обморок шарахнется.

— Да, ты права, — ответила сестре нянька, — старовата я стала для ночных посиделок.

Последующие дни у Марфы были похожи один на другой. Девушка с утра бегала до Прасковьи, готовила смесь, следила, чтобы супруги и дети все выпили, вместе с Груней они омывали Прасковью. Вставать той Пелагея еще не разрешила.

— Как же так? — причитала, бывало, Груня, — срам-то какой! Ох, Потап! Натворил дел! Выдрать бы тебя, да некому.

Потап не спорил, кивал, со всем соглашался, жевал травку, пил смесь, вел себя смирно.

Судный день тем временем уже был близко.