Глава 30. Марфа Ивановна. Чеснок против трепонемы

Женщины пререкались.

Пелагея советовала няньке идти домой да ложиться спать, а нянька обижалась и плакала.

— Как можно спать, когда ты нашлась через столько лет, — причитала она, — я так скучала по тебе, Паланя. А ты меня гонишь.

— Да не гоню, — сердилась Пелагея, — а заботу проявляю. Тебе ж весь день с барчуками на ногах крутиться. У Анастасьи-то ведь мал, мала, меньше, и все на тебе одной. Думаешь, я не понимаю, как это трудно.

— Трудно, жить с мыслью, что твоя сестра из-за тебя погибла, — воскликнула в сердцах Аксинья, — А теперь мне даже обнять тебя нельзя.

— Ну, хватит мокроту разводить, — примирительно сказала Пелагея, — жизнь так распорядилась. Теперь вот с тобой свиделись. Живи, Акулина, да на других не оглядывайся. Жизнь, она одна.

«Да, жизнь одна, — думала Марфа, — а я, похоже так и проведу ее в коме, если не сумею достучаться до Марфеньки».

Последнее время Марфа жила, как в вакууме, мысли девушки слышала урывками, сны ее смотреть не могла, и свои воспоминания Марфеньке в сновиденьях тоже передавать не получалось, поэтому женщина была очень расстроена. Оставалось только наблюдать и ждать, когда что-то измениться.

— Ты хоть расскажи, как жила все эти годы, — попросила нянька. — Неужели ты одна по лесу бродила все эти годы.

— Потом как-нибудь, Акуля, потом, — отмахнулась от нее Пелагея, — не люблю я прошлое ворошить. И не одна я жила, а в общине.

— В общине? — глаза няньки округлились от ужаса, — в какой такой общине? Бесовской?

«Эх, темнота. Везде вам бесы мерещатся, в общине прокаженных жила Пелагея, наверное, — подумала Марфа, — интересно, много в этой общине людей проживает».

— Дура ты, Акулина, ей Богу, дура. — в сердцах сплюнула Пелагея и замолчала на всю оставшуюся дорогу.

И, хоть Марфе тоже было очень интересно узнать, как живут прокаженные, она с Пелагеей была единодушна.

«Меньше знает — крепче спит. Не нужно Акулине знать лишнего».

Она пыталась подслушать Марфенькины мысли, но девушка шла молча, а в сознании стояла пронзительная тишина.

«Эх, Агафья, в чем-то ты просчиталась, однако, — подумала в который раз Марфа, — как же мне теперь к Марфеньке пробиться? Хоть бы явилась, что ли. Как-то ведь я должна Марфуше про родовые щипцы рассказать».

Так в тишине дошли до Прасковьи.

— Лучше мне уже, — тихо ответила молодая женщина на вопрос Пелагеи том, как она себя чувствует, — встать уже охота. Все бока отлежала.

«Да, уж, вино, надоело мужу все самому по дому и на работах делать, вот он тебя и науськал, — начала сердиться Марфа. — Эх и высказала бы я сейчас этому Потапу все, что о нем думаю».

Но и Пелагея не была глупой женщиной. Она грозно посмотрела на Потапа и проговорила:

— Рано вставать тебе еще, надорваться можешь. А ты, Потап, не уговаривай жену, что бы встала раньше времени.

— А я чо? Я ни чо, — Потап смиренно опустил голову, а Пелагея продолжила:

— Травки я вот тебе принесла, жевать будешь.

— Это еще зачем, я ж не болезный.

— Ты не болезный, — кивнула в знак согласия Пелагея, — ты дурной! Бес сидит и на брагу тебя подговаривает, да ума лишает. А травка этого беса скрутит и выгонит.

«О, как, и от алкоголизма травой лечат, да вполне успешно, видать, раз Пелагея так уверенно говорит об этом, — изумилась Марфа, — наши наркологи обзавидовались бы».

Но Потап лечиться не хотел, он попытался было перечить пожилой женщине, но та сразу пресекла его попытки.

— Не спорь со старшими, — прервала она мужчину, — не будешь траву мою жевать, покараю так, что те двадцать плетей, что хозяин наметил тебе отвесить в ближайшее воскресенье, покажутся тебе легенькой щекоткой.

— Двадцать плетей! — присвистнул Потап.

«Двадцать плетей», — мысленно присвистнула Марфа и расстроилась, так как не смогла уловить ни одной Марфенькиной мысли по этому поводу. Девушка спокойно осматривала Прасковью.

— Запашок какой-то идет с гнильцой, не чуешь? — спросила у нее прокаженная.

Марфа тоже учуяла слабоватый характерный запах, который частенько распространялся от женщин, страдающих ЗППП.

«Вот это да, неужели Прасковья?» — подумала она.

Тем временем Марфенька приподняла у Прасковьи юбку, и все увидели гнойную жижицу.

— Ах ты, поганец, — замахнулась старуха на Потапа, — гуляешь от моей внучки, значит? И уже на нее залезть успел, окаянный!

Пелагея принялась лупить Потапа своей клюкой, тот пытался уворачиваться и кричал:

— Да, я чо? Я ничо! Параска сама попросила! А я-то завсегда рад! Ну, Параска, ну скажи ты ей, как на самом-то деле было.

Потап скакал по всей избе, стараясь увернуться от клюки, просил защиты у жены, но та лишь отвернулась к стенке и беззвучно плакала.

Не гулял я от тебя, Параска, — орал Потап, — не гулял. Всего то разик по тому месяцу к солдатке забежал. Дык, ведь все к ней бегают, когда жены их на сносях ходят. Прасковья, ты слышишь? Я только разик.

— Но я ж не отказывала тебе никогда, — всхлипнула Прасковья.

— Ну, я ж мужик, Параска, я только разик.

«Только разик, — мысленно передразнила мужика Марфа, он был ей очень неприятен, — наворотил дел, да за такое и двадцать плетей мало. Интересно чем Пелагея их всех лечить будет. Французской болезнью ведь сифилис раньше называли, кажется».

А Пелагея тем временем уже выяснила у Прасковьи, что выделения у той начались еще до родов и зудело, но она внимания старалась не обращать, думала, что застудила.

— А воды-то тоже были мутные — вспомнила вдруг Марфенька.

— Воды мутные — это плохо, — проговорила Пелагея, — значит, ребенок тоже заражен.

Потап пытался было возразить, даже по столу кулаком бабахнул от возмущения, так не хотелось ему быть больным отцом больного ребенка. Но Пелагея посмотрела Потапу прямо в глаза, и тот ослабел, обмяк и ответил.

— Буду.

— И будешь делать все, что я велю!

— Буду.

— И жену, пока не разрешу, трогать не будешь!

— Не буду.

— И до гулящих баб бегать не будешь!

— Не буду.

«Эх, научиться бы мне тоже вот так, — Марфа восхищенно смотрела на Пелагею, — пришла в родовую и папаше очередному, который знает, как у его жены нужно роды принимать, внушила, что он больше не хочет следить за процессом родов. Красота была бы а не жизнь. И главнючке можно было бы внушить премии выплачивать почаще».

Марфе с нянькой тем временем помыли и переодели Прасковью. А Пелагея наказала Потапу принести чеснок и клубничное варенье, и немного браги.

— И яблок еще!

Марфенька под руководством прокаженной начала растирать все ингредиенты в однородную массу, а потом вмешала туда же яблоко и залила водой.

Этой смесью напоили Прасковью, потом Потапа.

— А остатки завтра постарайся дать младенцу, — сказала девушке.

«Чеснок против бледной трепонемы — это, конечно, сильно придумано, — думала Марфа, — вот этот случай мне будет очень интересно понаблюдать. Только бы мои повитухи в ближайшее время никуда не дернулись уезжать».

Наказав Прасковье больше отдыхать, Пелагея предложила женщинам разойтись по домам.

— Тебе тоже не мешало бы отдохнуть, Акулина, — обратилась она к сестре, — ты бледная очень.

Нянька на этот раз спорить не стала, лишь кивнула головой.