Глава 31. Судный день

— Какая же ты хорошенькая, — причитала над малюткой Анастасия Ивановна, когда Марфа вошла в комнату. — Куколка ясноглазая!

Барыня держала девочку на руках и кормила ее из рожка молоком.

— Нянюшка говорила, что прихворнула малютка, вот я и зашла проведать, — обратилась Анастасия к Марфе. — Мы же крестить ее хотели в воскресенье. Я уже все приготовила. Мы и имя ей с батюшкой по святцам подобрали.

Марфа посмотрела на барыню и спросила:

— И какое имя?

— Лизонькой будет! Елизаветой Васильевной! Фамилию ей мы тоже свою дадим, — барыня отложила рожок и, слегка покачиваясь, прижала девочку к себе в позе «солдатика». Малютка положила ей голову на плечо, сонные глазки закрылись, и девочка довольно срыгнула.

Марфа дернулась было забрать младенца, чтобы барыня могла привести себя в порядок, ей почему-то показалось, что Анастасия теперь должна обязательно разозлиться. Но та остановила девушку кивком головы.

— Не надо, ничего страшного не произошло, — сказала она, — это не первый раз, когда на меня срыгивают младенцы.

— Но твое платье, барыня?!

— Ничего ему не случиться, платью то. Потом поменяю его, а девки застирают.

Барыня переложила малютку поудобнее и продолжила ее укачивать. Марфа удивленно смотрела на Анастасию.

— Мы тут в деревне обычаев не придерживаемся, — проговорила она, — я и всех сыновей своих сама выкармливала, только вот пятого не получилось — молоко перегорело после болезни. И учим своих мальчиков разным наукам мы сами с Василием Сергеевичем. Старший, правда, в город просится, в училище, наслушался от соседа. Вот думаем теперь, отправлять его или еще года два в деревне подержать.

— Я бы тоже учиться хотела, — мечтательно проговорила Марфа, — в училище.

— Старовата ты уже для училища, — улыбнулась Анастасия, — но, если будешь свободна, можешь приходить на наши уроки. Мы каждый день после завтрака часа три занимаемся.

— Вот спасибо, — поблагодарила Марфа, — я писать то умею и читать, и арифметику мне Глафира немного объясняла. А мне еще хочется знать, как божий мир устроен, почему вода течет по течению, а не супротив, почему листья осенью опадают, почему снег зимой холодный.

Анастасия смотрела на девушку и улыбалась.

— Я книги буду тебе давать, Марфа, ты почитаешь и найдешь ответы на все свои вопросы, — сказала Анастасия, она была поражена тем, что девушка задумывается над такими вещами.

— Книги! — Марфа улыбнулась. — Я в жизни читала только две книги: старый Глафирин травник и ее тетрадь с записями по повивальному делу.

— А молитвослов, — спросила барыня. — Ты читаешь молитвослов?

— Нет, но я помню много молитв наизусть, — ответила Марфа.

* * *

— Вот ты где, золотко мое, — прервала их беседу нянька, вбегая в горницу, — а там Василий Сергеевич тебя обыскался. Позорный столб уже приготовили. Потапа ведут.

— Ох, я и забыла совсем, что Василий судилище сегодня решил устроить, что бы в воскресение нас ничто не отвлекало от крестин, — проговорила барыня, перекладывая девочку в люльку, — нянюшка, плечо мне помой, будь добра. Переодеваться-то уже поди некогда.

Нянюшка ополоснула полотенце и занялась платьем.

— Вот и все, моя ласточка, как будто ничего и не было.

Женщины вышли во двор усадьбы. На крыльце стояли кресла и столик с фруктами. На одном из них сидел барин Василий Сергеевич.

В центре двора возвышался позорный столб, около него стоял хмурый Потап. Мимо него прохаживался палач с плеткой в руках. Немного подальше переминался с ноги на ногу управляющий. Он был немного растерян, потому что ранее ни разу не был обвиняющим на барском суде, да и не было при нем таких судов, потому что их крестьяне до сего момента даже во хмелю не допускали таких вопиющих нарушений, как Потап.

Анастасия Ивановна прошла на свое место, а Марфа с нянькой встали поближе ко всем дворовым.

— Признаешь ли ты, Потап, свою вину, — спросил управляющий кузнеца.

Потап молчал, опустив глаза вниз.

— Потап, я тебя спрашиваю! Пошто мертвым боем жену свою бил? — повторил управляющий.

Мужчина сплюнул, сбросил рубаху и повернулся лицом к столбу.

— Да порите уже, — произнес он, — хватит позорить.

— Двадцать плетей негоднику, — крикнул управляющий, и палач стал привязывать руки Потапа к крюку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍