Глава 33. Судный день — не сдюжил

В это время, как Макар следил, как Пелагея удаляется все глубже по тропе в сторону деревни, на барском дворе от столба отвязывали Потапа. То ли палач перестарался, то ли кузнец оказался не так крепок, что потерял сознание после пятого удара. Но наказание было решено перенести.

— Как-то негуманно сечь безвольно мотающееся тело, — проговорил барин, обращаясь больше к жене, — да и воспитательного момента не получилось.

— Ты прав, дорогой, — кивнула Анастасия Ивановна и крикнула приказчику, — заканчивайте с ним. Не сдюжил, значит, не сдюжил. Потом решим, как с ним быть.

— Расходитесь все, — крикнул приказчик крестьянам, — на сегодня наказание окончено. А вам всем чтоб не повадно было, завтра лекарство привезут из города. Все лечиться будете. Солдатку же вашу в острог определим. Пусть с ней там разбираются, с прелюбодейкой!

— В острог ее, правильно, — закричали бабы, — поперек горла она нам уже.

Тем временем Марфа с нянькой подбежали к Потапу. Мужчина лежал на животе и слабо стонал. Спина его была исполосована глубокими ранами, из которых текла кровь.

— Нянюшка, что ж нам с ним теперь делать-то? — спросила Марфа, аккуратно прикладывая к ранам сорванные неподалеку листья подорожника.

— Да чего с ним не сделаешь, — проворчала нянька. — Сейчас его мужики в чулан отнесут, там он отлежится и оклемается. Так всегда делали.

— Да, ведь кровью истечет, — проговорила Марфа, она ни разу не видела подобных ран.

— Ничего ему не сделается, — ответила нянька, — на мужиках все, как на собаках заживает. Да и маловато ему досталось. Вот по прошлому году барин вора споймал, так тому пятьдесят плетей всыпали. И ничего, живехонек до сих пор. И больше не ворует.

— Не ворует? — переспросила Марфа.

— Не ворует, — повторила нянька, — нечем ему воровать-то, руки ему отрубили в остроге да домой отправили.

* * *

Тут к Потапу подошли мужики. Один из них принес ведро воды и выплеснул ее на наказанного.

— Хорош, притворяться, Потап, — усмехнулся он, — маловато тебе для беспамятства-то вставили. Хошь бы на десятом ударе обеспамятствовал — то, как я по прошлому году, а так уж совсем осрамился. Теперь все будут говорить, что Потап-кузнец — слабак

Потап слегка приподнялся, повернул голову и ухмыльнулся:

— А пущай чего хочут, то и говорят, а я не дурак какой двадцать плетей терпеть.

— Но ведь уговор у нас промеж мужиков был, что десяток терпим, — проговорил другой мужик.

— Тебе, Прохор, хочется десяток терпеть, ты и терпи, — огрызнулся Потап, — несите меня ужо в чулан.

— Сам доковыляешь, — сплюнул тот, который назывался Прохором.

И мужики пошли прочь от позорного столба. Тогда Потап, стиснув зубы, приподнялся и уныло побрел в сторону чулана, сопровождаемый нянькой и Марфой.

— Как же так, Потап, — причитала нянька, — негоже притворяться-то. Оплошал — прими наказание. Один раз отмучился, и живи спокойно. Ведь барин все-равно наказание не отменит.

— Так оно порциями будет, — укладываясь поудобней на солому, произнес Потап. — Барин не прикажет сечь, пока раны не заживут. Он у нас добрый.

— Но, ведь, пока раны заживают — ты работник-то никакой, — сказала нянька, — а там новое наказание и новые раны. А кто за тебя работать будет? Как оброк отдавать-то будете?

— А пускай об этом теперь Параска подумает, — ухмыльнулся Потап, — а я хоть отдохну тут в чуланчике. А то умаялся я, пока она в беспамятстве валялась.

— Ну, ты и негодяй, — воскликнула нянька, — внучку мою чуть на тот свет не отправил, и теперь продолжаешь издеваться. Не ожидала я от тебя такого, не ожидала. Ты ж вроде хороший мужик был, Потап?

— Да иди уже отсюдова, тетка Акулина, — ответил мужчина, — и без тебя тошно, да спина болит.

Нянька сказать еще чего-то хотела, но не смогла, воздуха не хватило. Женщина прислонилась к стене, прижала руки к груди и стала заваливаться на бок. Тут к ней подоспела Марфа. Она задержалась во дворе, чтобы нарвать еще подорожника, когда увидела, что Потап в поддержке при ходьбе не нуждается.

— Нянюшка, милая, что с тобой? — запричитала девушка. — Ей, кто-нибудь! Помогите!

На ее крик прибежали дворовые. Мужчины подхватили няньку на руки-за ноги и вынесли из чулана на травку. Женщины принесли воды. На крики из дома прибежала Анастасия.

— Нянюшка! Нянюшка! — молодая женщина присела рядом со старушкой и поднесла к ее носу нюхательной соли. Нянька приоткрыла глаза и тяжело вздохнула.

— Ах, негодник, — прошептала она.

— Кто? Кто негодник? — спросила Анастасия. — Кого за тебя наказать?

— Прости, ласточка, моя, — нянька поцеловала руки барыни, — прости милая. Никого наказывать не надо. Стара я уже становлюсь, вот и плоховато мне стало.

— Нянюшка, ну что ты такое говоришь, — проговорила барыня, обнимая старуху, — ох и напугала ты меня. Давай. Ты сегодня отдохнешь. Пойдем, я тебя провожу.

Марфа и Анастасия помогли няньке подняться и отвели в ее комнату.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍