Глава 38. Тревоги Василия Сергеевича

Этой ночью в усадьбе не спалось многим.

Настасья в волнении ждала мужа, нервно вышагивая по двору. Нянька с Глафирой семенили за ней следом. В чуланчике молилась Пелагея. Подчинившись Глафире, она все-таки встретилась с барыней и, кинувшись ей в ноги, рассказала о предстоящем поджоге, умоляя спасти своих родных и Марфу от страшной смерти.

— Сейчас со мной пойдете обе, — скомандовала Настасья и побежала к дому, что бы предупредить мужа о надвигающейся беде.

И вот теперь женщины ждали новостей.

— Как же так-то, — причитала себе под нос нянька, — ведь там дочка моя, и внучка, и правнуки. Этот ирод, значит, тут у нас в подвале прохлаждается, а они там сгорят ни за что, ни про что.

Она тихонечко утирала слезы краешком платка и гневно шептала:

— У, ирод, гореть тебе в аду, — потом мелко крестилась, поднимала глаза к небу и молилась, — прости мя господи за мысли мои грешные, убереги рабов твоих грешных Груню, Прасковью, Марфу, тфу, какая Марфа раба, отроковица она, отроковицу Марфу убереги, и младенцев беззащитных защити от злобы людской и гибели страшной.

После молитвы старая женщина на какое-то время затихала, а потом снова начинала ругать Потапа и молиться.

— Глафира, а как о Марфе молиться, — теребила она повитуху, в очередной раз запутавшись в статусе девушки. — Как о рабе Божьей али как об отроковице?

— Что ты спросила, нянюшка? — Глафира с трудом вынырнула из своих нелегких дум.

— Марфа у нас кто? Раба Божия али..., — начала было нянька, как ее прервал возглас Настасьи.

— Едут, едут, — повторяла женщина, — господи, хоть бы все были живы.

И она бросилась встречать мужа.

Уже под утро, провертевшись в кровати, но так и не уснув, супруги тихо обсуждали происшедшее в деревне.

— Душа моя, — шептала мужу Настасья, — тебе надо успокоится. Серьезные решения хорошо принимать на холодную голову. А ты сейчас слишком раздражен.

— Нет. Так оставить это неможно, — горячился Василий Сергеевич, — ты же понимаешь, душечка моя, что они удумали суд свой первее моего сотворить. Толпой на меня пошли, стервецы.

— Василий, — немного повысила голос жена.

— Прости, душа моя, не сдержался, — Василий Сергеевич погладил жену по руке, — права ты, конечно права. Надо успокоиться. Давай все же попытаемся соснуть.

И супруги улеглись поудобнее, но еще долго не могли заснуть, одолеваемые тревожными мыслями.

* * *

Проснулся Василий Сергеевич на удивление рано. Вчерашнее происшествие его сильно тревожило.

«Как же поступить правильно? — думал он. — Сейчас бунт не подавлю, худо будет. А людей жалко. Даже этого непутевого Егора жалко. Я так старался быть разумным добрым хозяином, не наказывал их лишний раз, не притеснял сильно. А они…»

Василий Сергеевич осторожно, стараясь не разбудить Настасью, встал с постели и отправился в кабинет, там он позвонил в колокольчик.

— Позови мне управляющего срочно, — приказал Василий Сергеевич прибежавшей на зов сенной девчке, — да вели кофею мне сварить.

— С кулебякою? — уточнила девка.

— Конечно, — Василий Сергеевич кивнул прислуге, в который раз удивляясь, какими разными могут быть подневольные люди. Вот эта ему услужить готова, а Егор с бешеным взглядом на него толпу повел. И если бы не револьвер…

Василий Сергеевич помотал головой, отгоняя неприятные воспоминания.

— Надо на что-то решаться, — произнес он вслух.

В этот момент в комнату зашел управляющий.

— Семен Иванович, пусть кто из дворовых пошустрее за жандармами. Я так думаю, надо о бунте заявить, и виновных наказать по всей строгости закона, — сказал Василий Сергеевич.

— Вы правы, Василий Сергеевич, я сам хотел Вам это предложить, — кивнул управляющий, поклонился и поспешил выполнять поручение.

Тем временем Василию Сергеевичу принесли его кофий с кулебякою, и в кабинет зашла Настасья Ивановна.

— Доброго утра, душа моя, — проговорила она. — Гляжу, ты уже что-то порешал?

— И тебе доброго утра, дорогая, — Василий Сергеевич подошел к жене и поцеловал ее в щечку. — Да, решил я жандармов вызвать. Опасно оставлять бунтовщиков без наказания. Я так подумал: заберут Егора в острог, другим неповадно будет. Побурчат — побурчат, да и успокоятся.

Настасья задумалась, а потом произнесла:

— После Егора еще кто-нибудь смелый найдется. Марфу же мы им на суд не отдадим.

— Думаешь? — Василий Сергеевич был озадачен.

— Почти уверена, — ответила Настасья, — сам посуди, люди ведь уверены, что именно она с Пелагеей на них французскую болезнь наслала. До Марфы ведь никто ж не жаловался. И вот мы с тобой вместо того, чтобы Марфу сжечь, будем их ртутью лечить, а они, темные, всякого лечения боятся. Все непонятное колдовством считают. И благодарности Марфе за то, что она их жен и детей спасает, в них нет ни на грамм. А сколько мы им добра сделали? Мне страшно подумать, что бы было, если бы ты револьвер дома оставил.

— А ты ведь права, душа моя! Как ты права! — воскликнул Василий Сергеевич. — Теперь я, слушая тебя, наверняка понял, как следует поступить.

Настасья улыбнулась.

— И что же ты надумал, дорогой? — спросила она, наливая себе молока.

— Мы уедем в город, — произнес Василий Сергеевич, — там дом наш уже давно нас заждался. Мальчиков в гимназию определим. Лизоньке няньку из Франции выпишем. Глафиру с Марфой с собой заберем. А тут я управляющего оставлю, да в помощь ему еще кого найму и велю увеличить оброк, чтобы были заняты работой. Дурные мысли то ведь от безделия в основном в голову лезут.

— Как хорошо ты придумал, — Настасья с восхищением смотрела на мужа. На самом деле ей самой уже давно хотелось пожить в городе, сходить в театр или на чай к знакомым дамам. В деревне они редко с кем встречались, и ее досуг скрашивали занятия с детьми да чтением книг.

Настасья любила свою деревню всем сердцем, но в последнее время ее душа требовала чего-то нового.

— Только вот что мы будем делать с прокаженными? — вдруг спросила она.

— А с ними нужно что-то делать? — Василий Сергеевич об этом даже не думал. — Пусть живут, как жили. О них ведь никто не знает.

— Но, Пелагею-то видели в деревне.

— Так, забудут они об этом в скорости. И потом, что ты предлагаешь? По закону мы должны сообщить о них властям. Ты же понимаешь, чем это для нас и для общины обернется? На нас в городе будут смотреть с опаской, а прокаженных просто выгонят с обжитого места, а могут и убить ненароком. Никогда не знаешь, чего от жандармов ожидать.

Василию Сергеевичу совсем не хотелось сообщать властям о прокаженных, ему казалось, что следует пока оставить все как есть.

— Возможно, ты и прав, дорогой, — задумчиво произнесла Настасья, — но мне за них все равно тревожно. Они ведь тоже люди. Может, посоветовать Пелагее, что бы она своим передала о настрое крестьян. Пусть сами решают, как им быть дальше.

— А Пелагея все еще в доме? — удивился Василий Сергеевич.

— В чуланчике дальнем ночевала, — ответила Настасья, — я решила не отпускать ее до разговора с тобой.

— Чулан потом сжечь придется, — покачал головой Василий, — но ты права. Без нее у нас связи с общиной нет. Мы даже не знаем, где их искать в Очарованном лесу.

***

— Ох. Паланя, — причитала в это время около сестры нянька, — что же теперь будет?

Пелагея спокойно жевала пирожок, а, прожевав, произнесла:

— Все решится с Божьей помощью, Акуля, все решится. А ты бы подальше от меня отодвинулась. Береженого, как говориться, бог бережет.