Глава 39. Живот у беременной болит не только к родам

— Помогите, барин милостивый, Василий Сергеевич помоги, Дуська наша…Дуська-то..! — раздался женский крик с улицы.

Василий Сергеевич вышел на террасу:

— Что случилось, тетка Глаша?

Не успела тетка отдышаться, как раздался крик из подвала:

— Маманя, что с Дуськой, что? — это кричал Егор, подтянувшись на прутьях решетки, он с тревогой смотрел на тещу. Его жена Дуська брюхатая ходила, срок был как раз посередке.

Егор женку свою берег, не бил, скотиной сам занимался, первенца ждал.

Старый для мужа был Егор, вдовый, но бездетный, долго после смерти первой жены в родах не решался Егор свататься, однако же пролезла в его душу вошедшая недавно в невестин возраст Дуська, крепко — накрепко держала она в руках его сердце. Родители Дуськины порадовались, когда тот сваху к ним заслал. Мужик ладный, работящий, хозяйственный, да и в том еще мужском расцвете, когда и с бабами жить интересно. Отдали они за Егора дочь безо всякого сожаления.

А вот теперь на двор барский Дуськина мать примчалась. Егоровой то мамки давно уж в живых нет, сиротой она его, оставила когда ему лет десять было, родами померла.

— Маманя, ну? — кричал в волнении Егор.

Тетка Глаша к тому времени отдышалась и смогла наконец проговорить спокойно:

— Повитуха нам нужна, барин. Дунька вроде рожать собралась.

— Как рожать? — закричал Егор. — Рано ж ведь ей, еще и живот-то не вырос!

— Живот не вырос, а схватки идут, того и гляди, дитенка выкинет. Отпусти к нам повитуху, барин.

— Нет, против я повитухи, — снова закричал Егор, — слышишь, тетка Глаша, я против. Нашлет ента повитуха и на нас хранцузскую болезню. Против я!

— Дубина ты стоеросовая, — тетка Глаша подбежала к решетчатому подвальному оконцу и попыталась ударить Егора, да не достала, — без помощи-то Дунька наша помрет, а уж младенчик-то точно погибнет.

— Как помрет? — Егор непонимающе посмотрел на свою тещу.

— Так помрет, как все бабы в родах помирают, так и она. А про хранцузскую хворь я тебе так скажу, уж на что я баба темная, а и то понимаю, что без баловства и прелюбодеяния она не появляется.

— Как так? — вылупился на родственницу мужчина.

— А так! Ты к солдатке бегал?

— Ни разу! Вот те крест! — побожился Егор.

— Тогда и хранцузской болезни у вас с Дунькой быть не может. Вот, — произнесла тетка Глаша, подняв палец вверх.

— Брешешь!

— Да ни в жисть, — тетка Глаша встала с колен, — батюшка наш объяснял так, да и маманя у меня из привозных была, много рассказывала о заразе этой. И потом, сам посуди, повитуха то эта столько родов уже у баб наших приняла, однако ж болезню только у Потаповай женки обнаружили. А Потап шастал к солдатке. А еще болезнь обнаружили у небрюхатых баб и их мужиков. С ними пигалица вообще отношений никаких не имела, а вот мужики те тоже к солдатке бегали. Подумай сам, если есть чем думать-то!

Егор замолк. Ему эта информация давалась с трудом. Переварить бы надо, да там Дуська помереть может.

— А, видно, твоя правда, маманя, — махнул рукой мужчина. — Только бы Дуську спасли.

Барин в то время с интересом наблюдал за спором, а рядом за колонной пряталась Марфа со своим узелочком, готовая бежать помогать неизвестной Дуньке. Поняв, что тетка Глаша в споре победила, Марфа вышла из своего укрытия:

— Ну, тетка Глаша, веди к своей дочке, а по дороге расскажешь, что произошло.

— Матушка ты наша, спасительница, на тебя одна надежда, — бросилась ей в ноги тетка.

— Спаси женку мою, — вторил ей из подвала Егор.

— Значит, вчера ведьмой еще кликали и сжечь хотели, а сегодня уже спасительница, — подал голос Василий Сергеевич.

— Бес попутал, барин, — не растерялся мужчина, — Вот те крест, не ведал я что творил вчерась. А сегодня, как прозрел.

* * *

— Василий Сергеевич, и так они пререкались сколько! Побежим мы, — не выдержала Марфа, — время теряем зазря.

Василий Сергеевич только покачал головой и проговорил:

— Погоди немного, сопровождающего тебе дам!

— Ну, тетка Глаша, говори, что с дочкой случилось? — уже в дороге начала расспрашивать свою спутницу Марфа.

— Прихожу я к ней давеча, а ее, значит, крючит от боли-то. «Помираю, маманя, — кричит она мне, горемычная». Ну, я подхватилась и сразу за тобой.

— А с чего ты решила, что рожает-то она?

— Ну, как же, она же за живот держалась. А чему еще в животе у бабы брюхатой болеть-то, тебе ли повитухе этого не знать? — подивилась тетка Глаша Марфиной неосведомленности в таком простом вопросе. Она уже даже было усомнилась в ее опытности, когда вдруг услышала:

— Ты что же думаешь, что если баба брюхатая, то у нее и органов других нет, кроме матки? В животе у человека органов много, кишки те же ой как болеть-то могут. Там и волчком вертеться будешь, и за живот хвататься.

— Так, ты, матушка, думаешь, что не роду то у Дуськи моей?

— Вот, придем, и посмотрю. Тогда и скажу, роду у ней или не роды, а пока не знаю. На каком, говоришь, она сроке-то?

— Да кто ж ее знает-то, вроде уже пять лун сменилось, как у нее последние краски-то были. Так кажись. Я ж теперь не в ответе за нее. — Глаша украдкой вытерла набежавшие слезы. — Ты уж спаси ее, а? Одна она у меня дочка-то, младшенькая. Остальные парни, все уж семейные.

Марфа предпочла промолчать и, пока сама не оценит состояние женщины, не давать никаких обещаний.

— Спасешь ведь? — не отставала от нее Глаша.

— Сначала на дочку твою посмотрю, — хмурясь ответила Марфа. Она сейчас сосредоточенно размышляла над тем, что будет делать, если у Дуськи и впрямь начались преждевременные роды. Но больше всего ее волновал вопрос, что с Дуськой, если это не выкидыш, как ее тогда лечить.

«Ох, вот не успела меня Пелагея ничему научить лекарскому, — думала Марфа, — как бы мне пригодились знания травок при разных заболеваниях».

Хотя некоторыми познаниями в траволечении девушка все же обладала, ведь беременные могут болеть так же как и обычные женщины. У Глафиры был специальный травник, зачитанный Марфой до дыр, в котором описывались принципы лечения обычных недугов, таких как мыта, горлянки да знобухи.

— А не ела ли она чего тяжелого вчера? — хотела спросить Марфа, да вовремя осеклась: не жила ведь Дуся в родительском доме, значит, мать этого знать не может.

Так они скоренько дошагали до дома многострадальной Дуськи. В хате той не оказалось.

— Дуся! — Завопила Глаша. — Доча! Где ты?

Женщина выбежала во двор, продолжая кричать.

— Не вопи, маманя, тута я, — донесся слабый голос из нужника.

— А что ты там делаешь, доча? — удивленно спросила Глаша, подойдя к самой двери.

— Нужду справляю, маманя, чего ж еще-то, уж раз десять сбегала, пока тебя не было!

— Маленькую или большую? — подала голос Марфа.

— Ктой-то там с тобой, маманя? — испуганно спросила Дуська.

— Дык, это, повитуху я тебе привела, думала, ты рожать собралась до сроку, — смутилась Глаша.

— Типун те на язык, маманя, — не преминула ответить Дуська, — молочка я со стола ночью поутру хлебнула, в холод-то с вечера то забыла убрать…

Дуська вдруг резко замолчала, а потом завопила:

— Кого ты привела? Повитуху? Ведьму, из-за которой Егорушку мово в подвал посадили?

Дверь нужника резко открылась и разъяренная лохматая Дуська с воплем кинулась на Марфу. Сопровождавший Марфу дворовый Афонька среагировал вовремя, перехватив ругающуюся бабу в двух шагах от Марфы. Схватил он ее как раз вовремя, потому что женщину снова скрутило от боли.

— Помоги, — прохрипела она.

Афонька довел ее до отхожего места, из–за двери которого через некоторое время послышались специфические звуки.

Когда Дуське полегчало, она крикнула:

— Ей, Афонька, помоги мне.

И при поддержке мужчины снова вышла на двор. Была она бледная, тощая с кругами под глазами.

— Чтоб духу твоего на моем дворе не было, ведьма проклятущая, — проговорила она и попыталась плюнуть Марфе в лицо, когда, поддерживаемая Афанасием, проходила мимо. Но у нее не хватило сил, и слюна попала ей самой на подол.

— От тебя беды только, — начала, было, она, но мать, испуганная ее болезненным видом, решила вмешаться:

— Доченька, Егорушка, муж твой, сам умолял Марфу сходить к тебе.

* * *

— Егорушка?! Маманя, ты Егорушку видала? — встрепенулась Дуся, хотела было что-то еще спросить, но вдруг стала падать. Хорошо, Афоня стоял рядом и подхватил ее на руки.

— Все, хватит, — лопнуло терпение у Марфы. — Неси ее на лавку. Смотреть ее буду. Не нравится мне ее бледность, да худосочность.

Скомандовала она своему сопровождающему.

— Вот и я говорю ей, матушка, что кушать лучше надо, а она есть-то как птичка. Все время она у нас такая была, и родилась болезная, думали, помрет. Ан, нет, выжила.

Когда Афоня стал укладывать Дусю на лавку, та застонала тихо и приоткрыла глаза.

— Маманя, — проговорила она, — как там Егорушка?

— В подвале сидит твой Егорушка, — ответила за Глашу Марфа, — лежи сейчас спокойно и не мешай мне. Осматривать тебя буду. Будешь мешать, можешь ребенка потерять.

Ребенка Дуся потерять никак не хотела. Плод любви, как никак. Первенец. Как она тогда мужу в глаза смотреть будет, коли дитенка не сбережет. Да и самой-то как на свете после такого жить. Ведь шевелится он там уже, пяткой ее толкает в бок. Нет, потерять дитя Дусе никак не можно. И решила Дуся, была, не была, раз прислал к ней Егорушка ведьму, значит, пусть спасает ее горемычную. А уж она–то потом в церкви этот грех замолит.

— Здесь больно, а так? — Спрашивала ее Марфа, трогая осторожно живот.

Живот немного крутило, но в тех местах, куда Марфа надавливала, больно не было.

— Да, молока тронувшегося я попила, — сказала Дуська, — вот и скрутило. Али не знаешь, что с кислого молока нести может.

Марфа и сама видела, что у Дуськи простое несварение, но все-таки решила еще выслушать плод. Сердечко детеныша билось очень тихо и реденько. Не с первого раза его и прослушать-то удалось.

— Трудно ребеночку твоему, — проговорила Марфа, слабенько сердечко бьется.

— Как так? — не поняла Дуська. — Почему? Я ж все посты соблюдаю, молюсь о нем денно и нощно. А ты говоришь, сердечко слабенько бьется.

— Посты соблюдаешь? Тебе батюшка не сказал разве, что беременным послабления делают? — стала ругаться на нее Марфа. — Ты кушать хорошо должна, что бы ребенку питание было! А ты и себя, и его голодом моришь.

— Да стыдно мне было батюшке признаться в том, что отяжелела я. Как такое мужчине чужому сказать? — чуть не плача, призналась Дуська. — Я буду кушать теперь. Ой….

Тут женщину снова скрутило, и она с помощью Афанасия побрела до ветру. Пока ее не было, Марфа осмотрела свои запасы трав и, обнаружив кору дуба, порадовалась, что зачем-то положила ее в узелок.

— Сейчас я снадобье заварю, — сказала она тетке Глаше, наполняя горшок водой из ведра, — надо будет ее отпаивать, и вообще поить водой больше.

— А заваривать-то чего собралась? — поинтересовалась та.

— Кору дуба да шалфей, — ответила Марфа. — Это самые верные средства при мыте.

— Глядишь ты, повитуха, а недуги лечить умеешь.

— Моя наставница, ее как тебя Глафирой зовут. Так вот она мне всегда говорила, что женщины болеют всеми болезнями, и беременные тоже. И мы должны помогать женщинам, не только ребеночка родить, но и недуг какой победить.

— Умная какая у тебя наставница, — подивилась баба.

— Да, ее все уважают. — С гордостью за свою Глафиру ответила Марфа.

— Чего ж вам тогда не жилось там, откедова вы к нам на голову свалились, — вдруг хитро прищурившись спросила тетка Глаша, — выгнали, поди?

— Сами уехали, — не моргнув, соврала девушка. — В город большой нам надобно попасть. Дела у нас там.

Тут в горницу вернулась Дуся и, укладываясь на лавку, спросила:

— А с животом-то мне чего делать?

— Сейчас я тебе отвары целебные приготовлю, пить их будешь, как скажу. Потом больше воды пей. И хлеб сегодня ешь с водой. А завтра я с утра приду. Коли все хорошо будет, то есть всякое можно будет. И настой тебе сделаю тонизирующий, чтоб ребеночку помочь.

— Ну, хорошо, коли так, — сказала болезная и, без стеснения разглядывая Марфу, вдруг спросила, — а годков-то тебе сколько?

— Осьмнадцатый идет, — ответила девушка, продолжая заниматься своим делом.

— И мне осьмнадцатый, — проговорила Дуся и снова спросила, — а ты, наверное, и читать умеешь?

— Умею, — кивнула Марфа.

— А я вот неграмотная, а так хочется книжицу какую иногда почитать, с картинками. У братьев такая была, да маманя от меня ее спрятала. А я нашла, где она ее прячет, да, когда в избе никого не было, разглядывала.

— Вот негодница такая, — беззлобно проговорила Глаша, — а я-то думаю, откель у тебя столько вопросов в головенке появлялось, а ты из книжки той всего набиралась. Вот, если б я тогда знала о том, эх и отхлестала бы я тебя крапивой по мягкому месту.

— Чего ж плохого, маманя, было бы, коли я грамоте выучилась, — заупрямилась Дуська, — житие могла вам, да псалтирь.

— Отец нам их читал, али забыла?

— Но сейчас-то отец видит плохо, читать уже не может, кто теперь тебе читает?

— Да он по памяти помнит много.

Тут Дусю снова скрутило. А когда она вернулась, лекарство было уже готово.

— Вот этот отвар будешь пить 4 раза в день по три глотка. На, выпей, — Марфа подала Дусе чашку. — А этот по полчашки перед тем как хлеб соберешься кушать. Поняла?

Дуся кивнула и вдруг попросила:

— А научи меня грамоте?

— Я тебе дам! — подала голос ее мать. Ишь, чего удумала, грамоте учиться! Не нужна бабе грамота.

— А я теперь, маманя, мужняя жена, захочу учиться и буду!

— Муж у тебя пока в подвале закрыт, значит, я тебя доглядывать должная! Сказала, нечего брюхатой мужней бабе о грамоте думать, значит, нечего! У тебя, поди, и приданное детенку то не готово!

Дуська надулась и отвернулась к стенке.

А Марфа, еще раз повторив указания и попрощавшись с женщинами, пошла со своим провожатым в усадьбу.