Глава 41. Нелегкие разговоры — трудные решения

Когда Марфа ушла спасать Егоркину жену, у Василия Сергеевича с Анастасией Ивановной состоялся не легкий разговор.

— Может, не надо было за полицаями посылать, — спрашивала уже во второй раз Настасья, — выпороли бы сами мужиков, да отпустили бы по домам, да работой загрузили бы. Ну, что ты молчишь, Васенька.

Василий Сергеевич стоял у окна и, хмурясь, задумчиво смотрел вдаль, потом тяжело вздохнул и ответил жене:

— Понимаешь, они же не просто там пожар затеяли, они женщин с детьми спалить хотели, а потом на меня, хозяина своего кинулись. Это бунт, Настенька. Я не готов подобное терпеть. Сейчас выпороть их здесь да отпустить, как ты говоришь, так подумают они, что хозяин у них слабовольный пентюх, соберутся да усадьбу нашу спалят, а сами в разбойники подадутся. Сколько людей от них пострадает тогда?

Василий Сергеевич снова отвернулся к окну, а потом добавил.

— Они ведь не успокоятся, пока Марфа у нас живет. Да, и нас сейчас здесь оставаться опасно. Ты бы шла вещи паковать. Я планирую завтра-послезавтра в город уезжать. Письмо с указаниями нашему дворецкому я отправил.

— А как же крестины Лизаветы? Мы же так и не окрестили девочку.

— В городе окрестим, Настенька. В городе, — ответил жене Василий Сергеевич и добавил. — Как ты думаешь, если я до дальнего чулана прогуляюсь, не покажется ли это нашим дворовым подозрительным?

— Ну, ты же хозяин, Васенька, — улыбнулась Настасья, — ты можешь ходить по своей усадьбе везде, где тебе заблагорассудится.

— Ты права, конечно, душа моя, но не хотелось бы мне, чтобы Пелагею там кто-нибудь нашел.

— Ох, об этом-то я не подумала. Надо было ее в какой-нибудь сарайке, что у выхода в сад стоят, спрятать.

— А где наша нянька? — Василий Сергеевич вдруг вспомнил, что утром не видел старой женщины, хотя по утрам именно она всегда сама приносила ему кофий.

— С Пелагеей, наверное, — пожала плечами Настасья, — сестры они ведь. Не виделись давно.

Василий Сергеевич снова нахмурился.

— И что нам теперь делать с твоей нянькой? — спросил он.

— А что с ней нужно сделать? — не поняла Настасья.

— К детям-то ее теперь пускать нельзя, вдруг заразная она?

Теперь пришел черед хмуриться Насте, она совсем не думала о Пелагее, как о заразной больной, скорее как о глубоко несчастном человеке, вынужденном с юности не жить с семьей. А няньку свою женщина любила нежно и даже представить себе не могла жизнь без нее.

— Да, нет, Васенька! Ну, что ты такое говоришь? Не может моя нянька заразной быть, — проговорила она.

— Правильно твой муж говорит, — вдруг послышался от двери знакомый с детства голос. — Ты уж прости, барин, что перебила я Вас, дура старая. Да услышала я ваши последние слова. И не могла не вмешаться.

Нянька вошла в кабинет и плотно закрыла за собой дверь.

— Негоже будет, если кто разговор наш подслушает, — проговорила она.

Василий Сергеевич и Настасья с удивлением смотрели на свою няньку, напоминая сейчас маленьких упрямых детей.

— Вы уж простите мне мои вольности, но родные вы мне, хоть и слуга я ваша верная. Тебя, Настасья Ивановна, я с младенчества нянчила, выкармливала, — начала нянька свою речь. — А тебя, Василий Сергеевич, еще постреленком помню, когда с отцом ты к барину нашему приезжал да за косички мою голубку дергал.

Молодые люди смущенно опустили глаза.

Так вот, опасности вас и деток ваших я подвергать не хочу и в город с вами поехать поэтому не смогу. — Нянька тяжело вздохнула, глаза ее наполнились слезами, и Настасья кинулась было к ней, чтобы обнять, но пожилая женщина остановила ее. — Не приближайся ко мне, Настасья, я могла заразиться от сестры, хоть и гоняла она меня от себя на безопасное расстояние.

Утерев глаза краешком передника, Акулина продолжила:

— Я вот чего сказать то вам хотела. Вы в город езжайте сейчас. Так вам безопаснее будет. А я с семейством своим с Пелагеей уйду, ведь не дадут им житья в деревне нашей. А Пелагея обещалась нас в монастырь чудный отвесть, где вот такие как мы живут и работают.

— Какие такие? — удивился Василий Сергеевич.

— Да не больные, но и не здоровые, барин. Все я вам сказала, теперь пойду с вашего позволения до деревни, с дочкой поговорю, да Потапа еще проведать нужно, спросить, пойдет ли он с нами али нет.

— Нянюшка, — заплакала Настя, опускаясь на пол, — как же я без тебя, родная, буду.

— Не убивайся так по мне, милая, и не серчай, добра я тебе хочу, — ласково ответила ей старушка. — У тебя муж замечательный, детки. А там, даст Бог, свидимся. Я тебе весточку пошлю, как возможность появиться.

И нянька вышла из кабинета.

— Какая мудрая женщина, твоя нянька, — проговорил Василий Сергеевич, приходя в себя от удивления. Никак не ожидал он такой рассудительной речи от этой женщины. Мыслил он ее душой доброй преданной, но совсем недалекой. Собственно говоря, и не мог он до конца познать сущность Акулины, поскольку общался с нею редко да все больше по хозяйским нуждам. — Верно, как все рассудила, да по полочкам разложила!

Он присел к Настасье на пол, обнял жену и прошептал:

— Теперь и я не знаю, как нам без нее дальше жить.

От этих слов Настя заплакала еще горше.

* * *

Немного успокоившись, Настасья пошла заниматься сбором вещей. Надо было за всем проследить, ничего не забыть. Ведь домочадцев у нее немало было. Раньше всем этим занималась нянюшка, теперь женщине нужно было учиться обходиться самой.

— Нюся, позови Маланью и Стешу, и приходите в комнаты, — приказала она проходившей мимо с горшком сенной девушке. — Да. Поторопись. Сегодня вещи нужно для отправки в город запаковать.

— Да, барыня, — поклонилась Нюся, потом посмотрела на свою хозяйку, покраснела вся и добавила, — барыня, матушка, возьмите меня с собой в город. Уж я такой нянькой малышке Лизоньке буду, самой лучшей нянькой.

Настасья внимательно посмотрела на девушку, а та вдруг затараторила:

— Настасья Ивановна, не могу я в село к своим вернуться после отъезда вашего, никак не могу.

— Что такое случилось? — Настасья всегда была очень внимательна к своим домашним, к которым причисляла и сенных девушек, и кухарку и прочих жителей усадьбы.

— Замуж меня отдать хотят за рябого Тошку, — расплакалась девица. — А он мне совсем не люб. Даже глядеть на него тошно.

— И отказаться нельзя?

— Я тятеньке про то было заикнулась, да огребла коромыслом между лопаток. Мы, оказывается, с детства с Тошкой-то тем сговоренные, а я и знать не знала, теперь я понимаю, почему меня тятенька не отпустил в город, когда вы девочек деревенских набирали, чтобы в город работницами пристроить. А я так хотела в город. А теперь еще этот Тошка. Ходит на меня поглядывает масляными глазками да выспрашивает, сколько я приданного себе наготовила, да сколько курей мне мамка в приданное даст. Фу…

— Значит, совсем не люб тебе Тошка, а отец таки решился против воли за него отдать, — проговорила Настасья, с благодарностью вспоминая своего родителя, всегда чутко присушивавшегося к ее мнению, и на глаза набежали слезы.

— Совсем не люб, матушка барыня, совсем не люб, — закивала головой Нюся. — А тятенька говорит, что стерпится слюбится. А как оно слюбится, если он мне противен? Вон Дашутке-то повезло: за миленка замуж пошла. А я, оказывается, старшая, первая в двойне, а отец Тошкиному отцу первую дочку отдать обещал.

— Хорошо, Нюся, — кивнула Настасья, — поедешь со мной в город как Лизонькина нянька, а там посмотрим, подумаем, как от Тошки ненавистного тебя спасти.

— Ой, спасибо, матушка, — бросилась кланяться ей в ноги Нюся да чуть горшок н разбила.

— Будет тебе, Нюся, иди за девками. Нам много сегодня успеть надо.

* * *

Когда жена ушла хлопотать по сборам в дорогу, Василий Сергеевич решился все-таки посетить Пелагею.

— Здравствуй, барин, уж заждалась я тебя, — проговорила прокаженная из дальнего угла, когда тот вошел в чулан.

— И тебе здравствуй, — сказал Василий и хотел, было, подойти поближе, чтобы видеть лицо женщины, разговаривать с темнотой ему было жутковато, но Пелагея его остановила.

— Стой, где стоишь, барин, береженого Бог бережет, а от созерцания лица моего тебе польза небольшая будет.

— Я вот зачем пришел, — начал Василий.

— Пришел ты сказать, барин, что бы община моя уходила с насиженного места, — перебила его Пелагея, — угадала?

Василий кивнул.

— Так вот, Василий Сергеевич, не пойдут общинники никуда, приросли они к поляне своей. И страх смерти им не ведом, поскольку они сами смерть. Ты уж не обессудь. Ну а решат твои крестьяне лес подпалить, тогда и решать будем, куда нам деваться.

Василий Сергеевич спорить с Пелагеей не стал. Кто он таков, чтобы диктовать свои условия общине. Сами без него разберутся, как им быть. Его дело предупредить, а их — решать, как быть дальше. Про опасность он предупредил — это главное.

— Ты, Пелагея, все равно своим передай, чтобы осторожнее были и из леса не высовывались, хотя бы первое время, как ты своих в монастырь сведешь. А то ведь вдруг кто посмелее в лес сунутся искать твое семейство.

— Барин, ты вот подумай, — ответила ему Пелагея, — лес почему Очарованным зовется?

Василий Сергеевич задумался:

— Не знаю, не думал об этом. Красивый, наверное, вот и очаровывает своей красотой.

— Очаровывает, — согласилась Пелагея, — да только не красотой. Не пустит лес к нам чужаков, по другим тропкам мимо нас проведет, так, что путники общину не заметят.

— Вот как! — не нашелся с ответом Василий Сергеевич. — Ну что ж, это хорошо.

И барин, попрощавшись, вышел из чулана.

* * *

Тут то и нашел его управляющий:

— Барин, из острога господин офицер с полицаями приехали, я офицера в твой кабинет провел, а полицаев на кухню.

— Хорошо, идем, сдадим им наших бунтарей поскорее.

Василий Сергеевич ускорил шаг, ругаясь про себя, что чуть был неосторожен, и управляющий мог обнаружить Пелагею.

— Что случилось у Вас, многоуважаемый Василий Сергеевич, — спросил приехавший капитан Степан Евстигнеевич, хороший знакомец нашего барина.

— Да вот, крестьяне бунтовать вздумали, — ответил Василий Сергеевич, присаживаясь в кресло напротив своего знакомца. — Семен Иванович, распорядись чтобы нам закуски принесли. Да, выводите наших бунтовщиков из подвала.

— Все будет сделано, — кивнул управляющий и вышел из кабинета.

Тем временем, Василий Сергеевич рассказал Степану Евстигнеевичу о то, что произошло.

— Я вот, что думаю, — делился он наболевшим, — надо их все-таки проучить для острастки да чтобы другим неповадно было. Но чтоб живыми они остались, да в деревню к себе вернулись. Да как-то так наказать их, что бы не озлобить против себя.

— Вон ты как завернул, братец. Все хорошеньким у них хочешь остаться, — рассмеялся Степан Евстигнеевич, — да, только не ценят они твое добро-то. Вон как распоясались — имущество жгут, сами на тебя бросаются. Нет, не пойдет так. Заберем мы их и по всей строгости накажем, чтобы другим неповадно будет. Егору твоему больше всех достанется, как зачинщику.

— Степан, у Егора жена брюхатая, ей потом как одной с дитем-то? — начал, было, Василий Сергеевич.

— Как всем другим одиноким бабам, так и ей, — отрезал капитан, — а потом и муженек вернется, глядишь, домой, если на каторгу не отправят.

— На каторгу?

— Да, у нас сейчас с бунтовщиками строго, — кивнул Степан, попивая сливовую наливку, — славную наливку у тебя делают, Василий, ох славную. И сало очень вкусное!

— Я распоряжусь, чтобы тебе с собой бутылочку завернули да закуски, — пообещал Василий Сергеевич, — только пусть моих крестьян на каторгу не отправляют, накажи, припугни да домой верни.

— И чего они тебе сдались-то, — Степан не разделял взглядов своего дружка, и отношение к крестьянам всегда было причиной спора между ними. — Прям как о родных печешься.

— Детей этих олухов сиротами оставить не хочу, — ответил Василий Сергеевич, — не хочу, что бы бабы их меня проклинали. Ведь они мои крестьяне, они провинились, значит и я виноват — не доглядел, упустил их где-то.

— Что ж они дети что ли, чтобы за ними доглядывать? — Степана всегда удивляло, как вот так Василий умудрялся сделать себя виноватым в проступках других людей.

— Ну, я же их хозяин. Или нет?

— Ох, все, — сказал, поднимаясь с диванчика, Степан, — с тобой спорить на эту тему невозможно, да и времени у меня сегодня мало. Твоих бунтарей уже из подвала вывели, поедем мы, надо до города засветло добраться.

Уж давно телега с провинившимися скрылась из вида, а Василий все места себе не находил. Теперь, после беседы со Степаном он сомневался в правильности принятого решения. Где бы выпорол всех сам да по домам отправил, а теперь не понятно, как оно все обернется.

В таком смятении чувств его и нашла Анастасия:

— Что-то случилось, душа моя, — спросила она, поняв, что мужа что-то тревожит.

— Да вот, хоть скакать, возвращать телегу с мужиками, — ответил Василий Сергеевич.

— Почему ты вдруг засомневался в своем первоначальном решении? — Настасья присела на диванчик и приготовилась слушать.

— Да вот со Степаном разговор имел, — и Василий рассказал жене о своем споре с дружком.

Настасья внимательно выслушала мужа и, немного подумав, сказала:

— Мне тоже жалко и баб с детками, и самих провинившихся, но, милый, я думаю, ты все же поступил верно. Бунт надо пресекать так, чтобы другим было неповадно. И ты это тоже понимаешь. Просто ты очень жалостливый, порой себе во вред.

Настасья ненадолго замолчала, потом встала, подошла к мужу, обняла его и прошептала:

— Все хорошо будет. Сам знаешь: что Бог не делает, все к лучшему.