Глава 9. Марфа Ивановна. Не все молодые неумехи

Лесная поляна тоже стала таять в воздухе, и Марфа услышала надменный голос:

— Ты кто такая, девка? — голос принадлежал молодой женщине, лежавшей на огромном ложе. Женщина была худая с небольшим животиком, и, по всей видимости, роды у нее уже давно начались, лицо ее было бледным, а в глазах отражалась усталость и недоверие.

— Я повитуха, — услышала Марфа, Марфенькин уверенный голос. Девушка осматривала живот роженицы.

Глаза барыни презрительно сузились.

— Повитуха, говоришь? Молодая такая? Загубить меня удумала? Нянька! Дуська! — выкрикнула она, но снова скорчилась от боли.

— Дыши глубже, — скомандовала Марфенька, — вот так! И если хочешь разродиться, то слушайся меня, сейчас боль начнет отступать.

Барыня удивленно прислушалась и даже постаралась дышать ровнее.

— Да, отступает, — воскликнула она и уже с благодарностью посмотрела на Марфеньку, а та продолжила объяснять:

— Ребенок у тебя поперек лежит, я сейчас поправлю, ты только дыши, как я скажу.

Барыня кивнула, и на глубоком вдохе Марфенька точным движением руки повернула младенца, а еще через некоторое время на свет божий появился крепенький мальчик.

Марфа с удивлением следила за действиями своей Марфиньки, переживала за нее, слушая мысли девушки. А мысли у Марфиньки были разные.

«Как там Глафира? — думала с тревогой Марфинька. — Одна ведь там осталась в повозке с девочкой. Не приведи господь, случиться что, пока я тут».

Потом мысли девушки переключились на дом.

«Богатый дом, и люди, вроде, не злые, но надо быть осторожнее. Приму роды, и поедем отсюда быстрее».

Теперь, когда у Марфеньки прошла паника, связанная с необходимостью бежать из родного города, а она за столько лет жизни с Глафирой начала считать этот городишко родным, мысли девушки были только об одном: «Как добраться до города да где добыть пропитание».

«Ну, о пропитании тебе можно не заботиться, — подумалось Марфе, — сейчас вот за роды тебе и заплатят и еды дадут, и переночевать оставят».

Вопрос о том, где они будут ночевать этой ночью, тоже беспокоил Марфеньку, она думала об этом, пока перевязывала пуповину, а потом обмывала да обтирала ребенка.

— Ну, вот, теперь ребенком могут заняться служанки, а ты поспи, — ласково обратилась Марфенька к барыне и принялась собирать свой узелок, оставив необходимые травы для укрепляющего настоя. — Вот травы тебе оставила. Нянька заварит, пить будешь и быстро оклемаешься.

«После таких родов барыне нужно будет некоторое время, чтобы прийти в себя. Эх, остаться бы да посмотреть за ней первое время», — подумала девушка.

За эти несколько дней Марфа обнаружила, что ее Марфинька была очень обстоятельной и разумной для своих лет девушкой. Она постоянно думала о судьбе вверенной ей девочки, о том, чем бы еще напоить Глафиру, чтобы силы окончательно вернулись к ее наставнице, ну и о том, как бы им добраться до какого-нибудь большого города, да обосноваться там. Иногда Марфенька размышляла о врачевании бабских хворей, эти моменты Марфа любила больше всего. Она и представить не могла, сколько всего, оказывается, знали простые повивальные бабки прошлого. Ну, а траволечение было вообще за гранью ее понимания.

«Как травой победить инфекцию? — размышляла Марфа. — А если перитонит? А кровотечение?»

Но тут Марфе вспоминалась Агафья, которая умела перемещаться между временами и чтобы общаться с ней, валяющейся в коме в реанимации. И траволечение переставало казаться совсем бесполезным.

«Ну, вообще-то, многие современные препараты содержат вытяжки из трав. Да, и некоторые коллеги травки разные назначают, — вспомнилось Марфе. — Вот только недавно, месяца два назад, роженица одна рассказывала, что долго от бесплодия лечилась, всех профессоров обошла, а потом ей в обычной женской консультации старенькая доктор посоветовала травку попить, название у нее еще чудное такое — матка чья-то, животного какого-то, толи свиньи, то ли быка, забыла. А та женщина ведь несколько раз повторяла название этой травки. Пила она ее с полгода и забеременела, Марфа принимала у нее роды, хорошенькая такая девочка с мелкими светлыми кудряшками. Интересно, Марфенька про эту травку знает?».

Так за своими размышлениями Марфа пропустила тот момент, когда в комнате появилось еще одно действующее лицо.

* * *

В комнату влетела дородная тетка в узорчатом платке на растрепанных волосах и подбитой всклоченным мехом душегрее и сразу начала развивать узелок свой развязывать, приговаривая:

— Ой, матушка, сейчас мы родим с тобой. Прости, задержалась я. Да слуга твой, Прохор, окаянный не туда свернул с пьяных глаз, еле выехали мы с ним на верную дорогу.

Барыня удивленно оглядела женщину и спросила

— А ты кто?

— Как кто? — тоже удивленно спросила тетка. — Повитуха я! Авдотья! Сама ж меня из города приглашала.

— А это кто? — указала барыня на Марфеньку.

— Дык не знаю я! — Авдотья тоже посмотрела на девушку. — Рожать-то мы будем, матушка?

— Да уж родили мы? — ответила барыня. — Твоя помощь не нужна уже.

— Как не нужна? — раскричалась Авдотья. — Сама ж на роды звала. Нянька твоя и задаток давала, мне, что ж, возвращать его придется? Ну, уж нет! Задаток я тебе не верну! Не виноватая я, что ты без меня обошлась и доверилась абы кому!

— Дык, повитуха она, а не абы кто, — вступилась нянька, — вот те истинный крест! Повитуха! Она ж как мастерски ребеночка на путь направила! Я уж точно знаю! Столько родов повидала, да и у коров-то и лошадей я роды принимаю, с поворотом этим знакомая!

Марфенька тихо стояла в сторонке, она немного растерялась от громких криков и непонятных обвинений приезжей повитухи. Да и добавить к сказанному нянькой ей было не чего, она знала, что работу свою сделала хорошо.

«Вот, теперь прогонят ведь, а я хотела на ночлег у барыни попроситься, а то поздно уже», — думала Марфенька, пока нянька рассказывала о том, как встретилась с ней.

А Марфа обратила внимание, что все это время барыня внимательно рассматривала девушку. Конечно, наверное, таких молоденьких повитух она еще не встречала, Марфа помнила немного из истории медицины, что раньше в повивальные бабки шли уже пожилые женщины, рожавшие, часто вдовы примерного поведения. Марфа теперь пожалела, что мало интересовалась этим вопросом и решила, что, как очнется, обязательно изучит историю акушерства.

— Богом клянусь, хорошая она повивальщица, — говорила нянька, — опытная, не растерялась. Да и узелок повивальный у нее, как у всех.

— Еще посмотреть надобно, как она там ребенка поворачивала. Не повредила ль чего. Пигалица-то совсем зеленая еще. Опыта откуда у нее? — услышала Марфа голос приезжей повитухи, и ей очень захотелось ответить той что-нибудь эдакое, защитить свою Марфеньку, но барыня ее опередила.

— Ладно, зеленая не зеленая, а роды у меня она приняла, сказала она, — чувствую я себя хорошо. И с ребенком все в порядке. Значит, ваше ремесло она знает.

«Зеленая! — возмутилась Марфа, — да в наше время не каждая акушерка этот прием знает, не то, что выполнять умеет, а уж врачи и подавно».

* * *

Вспомнилось вдруг Марфе, как она еще совсем зеленой студенткой, будучи чуть постарше Марфеньки, напросилась на дежурство в роддом. Тогда у них только-только началась практика по акушерству. Их преподаватель Марья Ивановна рассказывала, что только в стационаре в смотровых и на дежурствах студенту можно набраться уму-разуму. Она, одна из немногих, водила везде за собой и давала самим выполнить какие-то несложные манипуляции.

Именно тогда, на четвертом курсе, Марфа поняла, что хочет работать врачом акушером-гинекологом, да не просто сидеть в консультации на приеме, а принимать роды.

У группы, в которой Марфа училась, к тому времени уже прошли циклы по терапии и хирургии. Врачом этих специальностей она себя не видела.

В терапии все было тухло, сколько не выписывай таблеток — здоровым человека все-равно не сделаешь.

А хирургия ей в целом понравилась, но уж больно это какая-то мужская специальность. Женщине хирургом быть тяжело, не столько даже физически, сколько морально. В стационаре, где у Марфы проходили практические занятия, в основном работали хирурги мужского пола. Они косо поглядывают на двух коллег женщин, и когда никто, как им казалось, не слышал, противно улыбаясь, обсуждали их навыки, знания, фигуры и личную жизнь. То, их слышать студенты, врачи в расчет не брали. Да, и всех пациентов мужчины хирурги старались оперировать сами, коллег-женщин в план операций ставили редко, чаще их к себе помощниками брал заведующий. Так работать Марфе не хотелось.

Да, и душа у девушки не лежала ни к хирургии, ни к терапии. А вот акушерство ее зацепило. Зарождение новой жизни ей казалось каким-то чудом. Девять месяцев эта жизнь дремлет в материнском теле. Но вот подходит срок, и на свет появляется маленький человечек. Он делает свой первый вдох и оповещает громким криком всех о своем появлении.

На первых родах, которые довелось посетить студентам из Марфиной группы, все девочки плакали от умиления, а мальчики валялись без сознания край стеночки. Так, что анестезиологу, который все это время контролировал состояние роженицы, после того, как младенцем занялись неонатологи, пришлось еще и молодыми коллегами заниматься.

— Какие-то студенты сегодня нервные пошли, — бурчал он, подсовывая парням под нос ватку с нашатырем, — Вы их, Марья Ивановна, больше с собой не водите. Хорошо, они вот так край стеночки съехали все трое и ничего себе не повредили, а если бы на столик упали или на врача с младенцем? Вы их в группе оставляйте, пусть тесты учат, да задачи ситуационные решают.

— Ну, о чем ты говоришь, Вадик, — укоризненно покачала головой Мария Ивановна, — как они врачами работать будут, если ничему кроме тестов не научатся. Где навыков наберутся, как не здесь, непосредственно у стола. Ты себя-то вспомни в их годы. Сам говорил, что в ОРИТ (отделение анестезиологии и реанимации) таскался чуть ли не с первого курса да врачам надоедал, хвостом за заведующим ходил, канючил, чтоб научили.

— Я в обморок в родовой не падал, — отрезал Вадик, — а эти, может, в акушерство и не пойдут. Терапевтами будут какими-нибудь, раз неженки такие.

— Но, они же первый раз на родах, — пыталась защитить своих учеников Мария Ивановна.

— И, кажется, последний, — проговорила врач, принимавшая роды. Убедившись, что у роженицы все нормально, она оставила женщину на акушерку, а сама подошла помочь анестезиологу. — Нас вот преподы никуда особо не водили, но мы как-то всему научились. В конце концов, интернатура для этого есть и ординатура.

Мальчишки тем временем пришли в себя окончательно.

— Душно тут у вас, — произнес один из них, — дышать совсем нечем.

После этого случая на роды Мария Ивановна водила только на те, что вела сама, и только по желанию, остальные сидели в учебной комнате и решали тесты. И тогда Марфа попросилась к ней на дежурство.

— В гинекологи собралась податься? — спросила ее Марья Ивановна.

— Да, хочу, только именно в роддоме чтобы работать, — восторженно ответила Марфа. — Хочу помогать деткам на свет появиться. Это же так прекрасно!

Мария Ивановна посмотрела внимательно на девушку, покачала головой и ничего не сказала, не хотела разочаровывать студентку. Ведь не все так прекрасно было в акушерстве. И роды, заканчивающиеся рождением нормального ребеночка, — это только одна сторона медали. Есть и другие роды, когда больно до слез, а поделать ничего нельзя, а есть и не роды совсем. А эта бесконечная толпа женщин смотрит на тебя с надеждой, а кто-то с ненавистью. И все они разные. Кто-то хочет ребеночка, ждет, надеется на чудо, но не может, а кто-то не хочет. Как об этом расскажешь так вот за один раз.

Молчание преподавательницы затянулось, и Марфа повторила свою просьбу:

— Ну, что, Мария Ивановна, можно мне к Вам на дежурства походить?

Мария Ивановна вздрогнула, словно очнувшись от своих мыслей, и ответила:

— Ну, что ж приходи завтра в ординаторскую часам к четырем. Пижамку с собой хирургическую возьми да что-то перекусить посытнее. Ночью всегда есть хочется.

Когда на следующий день Марфа переодевалась в ординаторской туда вошла акушерка Клавдия Степановна. Девушка ее уже видела раньше и восхищалась ее ловкостью и умением помочь доктору.

— А ты кто такая? — недовольно спросила женщина.

— Я Марфа, студентка из группы Марии Ивановны, на дежурство к ней пришла, — просто ответила Марфа, — учиться у нее буду. Тоже хочу акушером быть.

— Ага, нужна ты больно здесь, учить тебя, на занятиях учись, а мы здесь работаем. А вы ходите да мешаете.

— Не будет девочка мешать, Клава, — сказала Мария Ивановна, она как раз в этот момент вошла стремительно в ординаторскую, сказала и строго добавила, — а если будет, то это будет ее первое и последнее дежурство в роддоме. Ты же это понимаешь, Марфа?

— Да, Мария Ивановна, я понимаю, я учиться пришла, а не мешаться, — ответила Марфа.

— Вот и хорошо, раз понимаешь, — проговорила преподаватель, делая какие-то пометки в документах, лежавших на столе, — а теперь пошли в смотровую, там женщина поступила, вроде как в родах. Сейчас теорию на практике применять учиться будем. А ты, Клавдия, проверь, какая родовая свободна.

Клавдия Степановна сложила губы в куриную гузку, зыркнула на Марфу и молча вышла из ординаторской.

— Ты на нее внимания не обращай, — сказала Мария Ивановна, улыбаясь, — она со всеми поначалу такая строгая! А если видит, что студент старается, то сама первая всему предложит научить. Меня она учила всему, что я сейчас умею. Опыт у нее колоссальный. Она же потомственная повитуха.

— Как это? — заинтересовалась Марфа.

Но Мария Ивановна покачала головой и проговорила, направляясь к двери:

— Пойдем сначала женщину посмотрим и определимся. Она на учете не стояла нигде, совсем не обследованная. Сейчас ей УЗИ делают. А потом как-нибудь я расскажу тебе историю Клавдии Степановны, или она сама расскажет.

Девушка послушно последовала за ней.

Марфа хорошо помнила, как она очень волновалась. Ведь это было не учебное занятие, а настоящее дежурство. Вдруг ее что-нибудь спросят, а она не будет знать ответ, даже подсмотреть нельзя в учебнике. Она взяла с собой записную книжечку, куда записывала основные понятия и приемы, но понимала, что это ей не поможет.

Смотровая находилась недалеко от ординаторской. Сразу у входа в отделение.

— Вот мы и пришли, заходи, — произнесла Мария Ивановна, открывая дверь и пропуская Марфу перед собой.

В смотровой на кушетке лежала женщина неопределенного возраста. Скорее всего, она была молода, но лишний вес, отеки и оспины на лице еще никого не украшали. На вид ей можно было дать и двадцать пять, и сорок пять лет. Марфа с интересом разглядывала ее, а она с тревогой смотрела на доктора, который проводил ультразвуковое исследование.

— У Вас тут, поперечное, — сказал он, обращаясь к Марии Ивановне, — и маловодие, пузырь пока цел. В остальном все в порядке. Сейчас заключение пойду, распечатаю.

Мария Ивановна кивнула коллеге и подошла к роженице.

— Что же Вы, душечка, на учет в консультацию не удосужились за все это время встать? — спросила она женщину. — Вот хорошо, что с Вами и с ребеночком до родов ничего плохого не случилось, и плод развивался нормально. А если бы осложнения какие были?

Женщина опустила голову и потупила глаза.

— У нас в консультации гинеколог — мужчина, — тихо произнесла она, — муж мне запретил к нему ходить. Сказал, сами как-нибудь с Божьей помощью справимся. Раньше, говорит, бабы как-то детей вынашивали и в поле рожали, и ничего не случалось. И ты, говорит, доносишь, а к чужому мужику на позорный осмотр не пойдешь.

— С Божьей помощью, это хорошо! — улыбнулась Мария Ивановна. — А в роддом-то к нам он Вас отпустил?

— В роддом отпустил, — так же тихо ответила женщина, — ему батюшка наказал, чтоб я только в роддоме рожала под присмотром. Батюшка у нас очень хороший в приходе. Только наказал мне самой рожать без всяких бесовских обрядов.

Марфа смотрела на женщину во все глаза и не могла понять, как в наше просвещенное время можно было нести такую ересь. Она открыла, было, рот, что бы возразить женщине, но, увидев предостерегающий взгляд Марии Ивановны, говорить ничего не стала, отошла к столу и стала изучать те немногие бланки с результатами анализов, которые были уже выполнены.

«А анализы у нее хорошие, — думала Марфа, — с Божьей-то помощью. Надо же, как убежденно она говорит. Наверное, действительно верит, что Бог существует. Или так сильно мужа боится. Он-то явно ненормальный. Не может адекватный человек не понимать, что врач — это прежде всего врач, неважно мужчина он или женщина. Странно, что у них мужчина в консультации сидит, обычно они в стационарах у операционного стола, где сложнее и интереснее. Вот уж, не дай Бог, в поликлинику сесть».

В Бога Марфа не верила, даже крещеной не была. Родители были убежденными атеистами, а с бабушками своими Марфе, очень позднему ребенку, не довелось познакомиться — они покинули этот мир задолго до ее появления, прихватив с собой за компанию дедушек. Про их убеждения Марфа ничего не знала, поскольку мать с отцом были не самыми разговорчивыми людьми.

— Доктор, — вывел Марфу из раздумий голос пациентки, — я же сама рожу? Я вон какая здоровая! Я давеча причастилась да благословения у батюшки попросила. Он мне и молитву подсказал, какую читать надо, чтобы все прошло хорошо. Мне нельзя не самой, доктор, совсем нельзя!

Мария Ивановна удивленно посмотрела на женщину, потом на ее карту родов, на строчку с именем-отчеством, и мягко произнесла:

— Конечно, Ксения Степановна, мы с Вами сделаем все, чтобы Вы родили сами. Но обещать Вам этого я не могу. Может так случиться, что Вам потребуется операция.

— Да что ж такое случиться-то может, доктор? — воскликнула роженица, — Вам тот врач с датчиком сказал, что у меня все нормально.

— А еще он сказал, что у Вас поперечное предлежание, — спокойно проговорила Мария Ивановна. — Знаете, что это такое?

Женщина отрицательно покачала головой и как-то сникла.

— Это, когда ребеночек не вдоль Вашего животика лежит, а поперек, и сам выйти без нашей помощи не сможет. — начала объяснять Мария Ивановна.

— Так он повернуться может, — перебила ее Ксения.

— Нет, уже сам не сможет, у Вас роды начались. Схватки идут регулярные. Ребенок уже не развернется, как надо.

Услышав эти слова, Ксения тихо заплакала.

— Ну — ну, — погладила ее по голове Мария Ивановна, — не расстраивайтесь так, слезами Вы ребеночку своему не поможете, наоборот. Надо успокоиться, Ксюша. Не все так плохо.

— Муж сказал, что если не сама, он от нас с ребенком отречется, — уже в голос прорыдала женщина. — Сказал, что мы будем бесом помеченные тогда, и никакими молитвами этот грех не отмолить.

— Но я же не сказала Вам, что Вы не сами будете рожать, — проговорила Мария Ивановна, — попробуете с нашей помощью. Возможно, все хорошо будет. Мы Вам ребеночка повернем как надо. Только Вы меня должны во всем слушаться. А сейчас будьте умничкой, успокаивайтесь. Вон там раковина, умыться можно. Марфа Ивановна, налейте женщине воды, пожалуйста. А Вы, Ксения Степановна приводите себя в порядок, сейчас за Вами каталка приедет.

Мария Ивановна достала телефон, поднесла трубку к уху и проговорила:

— Клава, забирай на каталке, посмотришь ее, к повороту все приготовь и анестезиолога позови.

— Зачем анестезиолога? — сквозь слезы прошептала женщина. — Не надо мне анестезиолога, я сама потерплю.

— Ксения, лапушка, — ласково проговорила Мария Ивановна, — анестезиолог рядом постоит, последит, чтобы все хорошо прошло, и укольчик тебе сделает только один, чтобы ребеночку легче перевернуться было. Понимаешь?

— Ну, если так, — вытирая слезы, ответила Ксения, — тогда ладно. Пусть будет анестезиолог.

В этот момент дверь в смотровую открылась. И в проеме показалась Клава с каталкой.

— Это чегой-то ты, девка, плачешь, доктора довели, небось? — улыбаясь, спросила она Ксению. — А ну-ка вытирай слезы, умывайся и прыгай на каталку шементом. Сейчас рожать покатимся.

Слова «прыгай на каталку» сотворили чудо. На лице у Ксении заиграла улыбка, преобразившая женщину до неузнаваемости. Глаза заблестели, залучились ясным светом, на щеках заиграли ямочки, и заливистый смех колокольчиком разнесся по палате.

— Скажете тоже, прыгай, — сквозь смех, пропищала Ксения, — прыгай, ага, взлечу сейчас на кушетку на вашу мотыльком!

— Да, хоть стрекозой, — в тон ей ответила Клавдия. — С такой хохотушкой мы сейчас быстро муженьку богатыря сообразим!

— Откуда Вы знаете, что там мальчик? — удивленно спросила Марфа. — Врач УЗИ ведь пол ребенка нам не называл.

— Клавдия Степановна, — Мария Ивановна подняла указательный палец вверх, — лучше всякого УЗИ пол ребеночка определяет. На моей памяти, ни разу не ошиблась. А научить вот не хочет. Уж как я ее просила! Да, Клава.

— Да, не могу я этому научить, Мария Ивановна, тысячу раз ведь вам говорила — серьезно посмотрев на врача, ответила Клава, — само это выходит. Знаю, и все тут.

— Может быть, Вы форму живота оцениваете по каким-то своим признакам? — обратилась к Клавдии Марфа, — мне мама рассказывала, что ей по животу акушерка пол определила.

— Я готова, — прервала их разговор Ксения, насколько это было удобно устроившаяся на каталке.

— Марфа, помоги, Клавдии Степановне, а я дверь подержу, — скомандовала Мария Ивановна. — Промчим сейчас нашу красавицу по коридору с ветерком.

В родовой анестезиолог помог уже совсем успокоившейся Ксении лечь на кресло и дал инструкции своей медсестре.

— Все готово, можете приступать, — разрешил он акушерам через некоторое время после того, как анестезистка ввела лекарство.

— Ну, с Богом, — проговорила Клавдия и, помогая себе правой рукой со стороны живота роженицы, ловко повернула ребеночка ножками вперед. Мария Ивановна стояла рядом и следила за процессом, готовая вмешаться каждую минуту.

— А теперь потужься, милая, — обратилась она к расслабившейся Ксении.

— Что-то сил нету, — тихо ответила та.

— Слабость родовой деятельности? — тихонько спросила Марфа у преподавательницы.

— Похоже, — ответила Мария Ивановна и уже, было, собиралась дать команду о стимуляции, но Клавдия ее остановила.

— Что это еще за «нету»? Ты найди, давай силы-то, — Клавдия немного подалась вперед, чтобы посмотреть Ксении в лицо, и, поймав взгляд женщины, твердо повторила, — найди, я знаю, есть они у тебя. Найдешь?

Не отводя глаз от акушерки, Ксения кивнула, и, начала тужиться.

— Вот так, давай, еще немножко осталось, — подбадривала ее акушерка.

И через некоторое время родовую огласил возмущенный младенческий крик.

— Молодец. Справилась. Посмотри на своего мальчугана.

И Клавдия подняла кричавшего ребеночка повыше, чтобы новоиспеченной мамочке было видно.

— Красивый какой, — восхитилась Ксения. — И я сама его родила, сама! — повторила она еще несколько раз.

— Сейчас его оботрут и дадут тебе ненадолго.

***

Так Марфа впервые увидела тот самый поворот плода на ножку, который так ловко провернула перед ее глазами Марфенька. А они ее пигалицей обзывают, тощей.

Сама Марфа тоже пышных форм к своим тридцати двум годам не наела, поэтому восприняла слова Авдотьи как личное оскорбление.

— Нашла тоже пигалицу, — думала она, пока нянька водила Марфеньку за Глафирой, да причитала над девочкой, да вела их потом к себе в комнату, чтобы устроить, как дорогих гостей.

Во время ужина нянька стала расспрашивать своих постоялиц о житье-бытье, но Марфенька больше молчала, а Глафира отвечала односложно.

— Правильно делаете, — думала Марфа, невольно подслушивая их беседу, — меньше знает, лучше спит. Да и вам проблем меньше. А завтра уже уедите спокойно отсюда.

После плотного ужина, обиходив и накормив девочку, Марфенька и Глафира стали устраиваться на ночлег и, помолившись, улеглись на предложенные им лавки и практически сразу уснули.

Марфа тоже забылась в какой-то полудреме на краю сознания своей тезки