Глава 2. Марина

Глава 2. Марина

Брюнетка, извиваясь, как прижатая дверью гадюка, первой нарушает эту паузу.

Она судорожно выхватывает из-под Славы край одеяла, оставляя его сидеть на матрасе без ничего.

— Кретин! — шипит она ему в лицо, натягивая кружевное белье, и ее голос вибрирует от ярости. — «Мы спим в разных спальнях», да?! «Она меня не понимает», да?! Да пошел ты к черту, неудачник!

Она застегивает юбку, хватает сумочку и, даже не взглянув на меня, вылетает из квартиры.

Слава остается один на один со мной.

И со своей голой, съежившейся от страха гордостью. Он пытается натянуть на себя какую-то снисходительную ухмылку, но видно, что ему не весело.

— Марин, ну ты чего завелась? — бормочет он, не сдвигаясь с места. — Ну оступился, с кем не бывает?

— Пошел вон отсюда!

— Мы же взрослые люди, давай без истерик. Я никуда не пойду, это и мой дом тоже!

Я молчу. Воздух в легких превращается в воспламеняющуюся смесь.

Я разворачиваюсь, иду на кухню и достаю из нижнего ящика рулон черных мусорных мешков на сто двадцать литров.

Возвращаюсь в спальню.

Слава все еще сидит на кровати, скрестив руки на груди, пытаясь изображать хозяина положения.

С треском отрываю первый пакет. В него летят те самые выглаженные рубашки. Прямо вместе с вешалками.

— Эй! Ты что творишь, ненормальная?! — вопит он, вскакивая.

Второй мешок поглощает его коллекцию галстуков, бритвенные принадлежности и дорогие духи, купленные на мою премию.

— Это моя квартира, Слава, — чеканю я, методично сбрасывая в третий мешок его хваленый ноутбук и приставку. — Досталась мне от бабушки. Ипотеку за ремонт плачу я. Твоего здесь — только рога, которые ты мне наставил. И те забирай, они в пакет не влезают!

Он пытается сопротивляться.

Хватает меня за руки, цепляется за дверной косяк, как кот, которого несут к ветеринару на кастрацию.

Но во мне сейчас столько адреналина, что я могла бы сдвинуть с места БелАЗ. Я выталкиваю его в коридор, швыряю ему в лицо штаны и ботинки.

— Пошла вон, жирная истеричка! — орет он, прыгая на одной ноге в попытке натянуть джинсы. — Сама приползешь умолять!

Вышвыриваю его мешки на лестничную клетку. Пинком отправляю следом его любимые кроссовки.

— К шалаве своей ползи, орел недощипанный!

Захлопываю дверь, поворачиваю ключ на все обороты и задвигаю задвижку.

Прислоняюсь спиной к холодному металлу и сползаю на пол.

Сердце колотится так, что болят ребра. Я тяжело дышу, чувствуя, как по щекам текут горькие соленые слезы.

Но я не даю себе разрыдаться. Нет уж. Хватит.

Умываюсь ледяной водой, завариваю себе чай с ромашкой — хотя сейчас больше подошло что-нибудь покрепче — и иду в гостиную.

Падаю на диван, натягиваю плед до самого подбородка и включаю телевизор на полную громкость.

Идет мрачный скандинавский триллер.

На экране кого-то с упоением топят в ледяном фьорде под тревожную музыку.

Прямо то, что надо.

Бальзам на мою истерзанную душу.

Я смотрю в экран, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы.

И тут тишину разрезает пронзительная трель дверного звонка.

Я вздрагиваю. Чай расплескивается на плед.

«Вернулся, гад», — проносится в голове.

Я сжимаю кулаки, решительно шагаю к двери и рывком распахиваю ее, готовая выдать такую тираду, от которой у него завянут остатки совести.

— Я тебе русским языком сказала, что...

Слова застревают в горле. На пороге стоит не Слава.

На пороге стоит Лидия Ивановна. Моя обожаемая свекровь, гроза районной поликлиники, женщина-бульдозер и королева домашних заготовок.

В руках у нее — два необъятных клетчатых челночных баула.

Я мешкаю всего на долю секунды.

Этой микросекунды ей хватает с лихвой.

Лидия Ивановна, как спецназовец на штурме, прошибает мою оборону, оттесняя меня бедром, и втискивается в коридор вместе со своим грузом.

— Ты что ж это удумала, ирод в юбке?! — завывает она с порога, бросая баулы на мой светлый коврик, отчего по ламинату раскатывается звук глухого удара картошки. — Что ж ты творишь, окаянная?!

Она надвигается на меня, потрясая пухлым пальцем с перламутровым маникюром. Ее глаза мечут молнии.

— Мне сейчас Славочка звонил! Ты за что кровиночку мою на улицу выгнала, гадюка ты подколодная?!

— Лидия Ивановна... — я пытаюсь вставить хоть слово, ошарашенная этим напором. — Ваша кровиночка в моей кровати чужую девку мял. Полчаса назад.

Свекровь замирает. Я жду, что сейчас она охнет, схватится за сердце, может быть, даже извинится за сына. Но на ее лице не вздрагивает ни один мускул. Она гордо вскидывает подбородок.

— И что?! — выдает она так громко, что у меня закладывает уши. — Мужик он! Орел! Умница, красавец, с высшим образованием! Да за ним в институте девки табунами бегали! А ты чего хотела? Что он на тебя, расплывшуюся, всю жизнь смотреть будет?! Собаки лают — караван идет! Умная жена отвернется и промолчит, чтобы семью сохранить!

Меня словно бьют под дых. Я задыхаюсь от этого абсурда.

— Сохранить семью?! Семью, где об меня вытирают ноги и называют уродиной в моем же доме?!

— А кто ты есть?! — срывается на визг Лидия Ивановна, переходя в полномасштабное наступление. — Ты ж пустоцвет! Пять лет женаты, а где внуки?! Где наследники?! Ты ж только в свой компьютер пялишься! Карьеристка! Тьфу! Да кому ты нужна, бесплодная ты колода?! Помрешь одна! С сорока кошками! Будешь свои отчеты обнимать ночами, мымра! Ни один нормальный мужик на тебя больше не посмотрит!

Слова бьют хлестко, целясь в самые больные, самые кровоточащие раны.

В горле встает горький ком, на глаза наворачиваются слезы бессилия.

Я чувствую себя маленькой девочкой. Но внезапно сквозь эту боль прорывается истерический смех.

Я громко смеюсь.

Лидия Ивановна осекается и смотрит на меня с легким испугом, видимо, решив, что я окончательно свихнулась.

— Знаете что, мама? — я произношу это слово с такой издевкой, что свекровь бледнеет.

Я чувствую, как выпрямляется моя спина. Внутри лопается последняя струна хорошей девочки, терпилы, которая годами терпела обиды ради «мира в семье».

Я подхожу к ее баулам, хватаю один из них за ручки — тяжеленный, зараза! — и с глухим стуком вываливаю его обратно на лестничную клетку.

— Эй! Ты куда мои соленья! — верещит Лидия Ивановна, бросаясь на спасение банок.

— Кошки, Лидия Ивановна, хотя бы в лоток гадят, а не в душу! — рявкаю я, хватая второй баул и выталкивая его следом.

Банки внутри зловеще звенят.

— Забирайте свои маринованные огурцы, свою картошку и валите к своему орлу!

— Хамка! Дрянь! Да тебя Бог накажет! Бумеранг вернется! — вопит она, пытаясь упереться ногами в порог.

Но во мне сейчас силища отчаявшейся, свободной женщины. Я решительно, не обращая внимания на ее вопли, выталкиваю ее грузное тело за дверь.

— Счастливо оставаться! И пусть ваш бумеранг не забудет прихватить картошку!

Захлопываю дверь прямо перед ее красным, возмущенным лицом. Щелкает замок.

Из-за двери еще минут пять доносятся проклятья, обещания кар небесных и стук банок, но я уже не слушаю.

Я прислоняюсь лбом к прохладной двери, и начинаю истерично смеяться.

Смеюсь над Славиком, над брюнеткой, над банками с огурцами и над своими сорока будущими кошками.