Глава 14

Я проснулся от стука по стеклу и не сразу понял, где нахожусь.

Несколько секунд сонно смотрел перед собой, потом пошевелился и поморщился. После ночи в машине мышцы неприятно затекли, шея ныла, поясницу ломило, но впервые за последние две недели я действительно спал спокойно. Без мучительных пробуждений, кошмаров и липкого ужаса, после которого до самого рассвета было страшно снова закрыть глаза.

Наверно, потому что теперь я знал – они живы. Обе. И находятся совсем рядом.

Я повернул голову к окну и замер.

За стеклом стояла Аглая.

Сердце на мгновение будто остановилось, а потом бешено скакнуло к горлу.

Дочка…

Вчера я не стал доставать Алю и настаивать на встрече с Аглаей. После всего произошедшего понимал, что не имею права чего-то требовать и с ноги врываться обратно в жизнь родных людей.

Поэтому решил подождать до утра. Одно лишь знание, что они живы, уже казалось огромным подарком.

Но сейчас Аглая стояла передо мной. Та самая девочка, которую две страшных недели я считал погибшей. Которую уже мысленно похоронил и оплакал. Которую уже и не надеялся увидеть не на фотографиях и не в страшном сне, а живой.

Разделявшее нас стекло вдруг показалось пыткой.

Я открыл дверь, торопливо выбрался из машины и тут же упал перед Аглаей на колени.

Робко положил ладони на её плечи, вгляделся в милое личико, боясь, что она все ещё может исчезнуть, рассыпаться…

Но этого не происходило. Я ощущал теплоту кожи под моими пальцами и понимал – она настоящая. Живая. Моя.

– Милая… любимая моя, я так по тебе соскучился…

Из груди неожиданно вырвалось рыдание. Громкое, хриплое, совершенно не мужское. Я порывисто прижал дочку к себе и зарылся лицом в ее волосы. Сдерживать эмоции даже не пытался, не стыдился своих слез, страхов, слабости. Мне было плевать, как я выгляжу со стороны. Ещё совсем недавно я был уверен, что больше никогда её не обниму, не услышу голос, не увижу, как она смеётся или сердится.

А теперь Аглая стояла рядом.

Только почему-то не обнимала меня в ответ.

Осознание пришло не сразу. Я медленно отстранился и посмотрел на дочь. Её руки так и остались опущенными вдоль тела, а в глазах не было той радости, которую я привык видеть раньше. Только настороженность и какая-то совсем недетская обида.

Вспомнилось, что ещё совсем недавно все было иначе.

Когда я приезжал домой, дочка всегда неслась мне навстречу. Висла у меня на шее, тараторила что-нибудь про садик, подружек, новую игрушку. Иногда я отмахивался – устал, занят, давай потом.

Какое страшное слово – «потом». Потому что оно может никогда так и не случиться.

Кажется, только потеряв всё, я наконец понял, сколько раз собственными руками отталкивал то, что теперь готов был вернуть любой ценой.

Сердце болезненно сжалось.

– Аглаюшка…

Я начал говорить и оборвался. Понял, что просто не знаю, что ей сказать. Как отыскать действительно важные, правильные слова. Те самые, что сотрут боль из её глаз и обиду с личика.

И вдруг вспомнил. Подарок.

По дороге сюда я купил его для Аглаи, словно хотел хотя бы таким нелепым способом исправить то, что натворил. Сгладить хоть немного то, что произошло в тот проклятый вечер, когда вместо праздника подарил дочери одно из самых страшных воспоминаний в её жизни.

Я торопливо поднялся, потянулся на заднее сиденье, достал оттуда свёрток и протянул Аглае.

– Я задолжал тебе подарок.

Она посмотрела сначала на него, потом на меня. И от выражения её лица мне стало не по себе ещё до того, как услышал ответ.

– Ты не любишь меня. Мне не нужны твои подарки.

Я застыл со свёртком в протянутых руках.

Глаза моментально обожгло подступившими слезами, а пальцы задрожали так сильно, что пришлось крепче сжать сверток, чтобы не выронить.

Не любишь…

Моя шестилетняя дочь была уверена, что я её не люблю.

И ведь кто убедил её в этом?

Я сам. Исключительно я сам - своим молчанием, своим равнодушием, своими поступками.

Мне вдруг стало до животного страха страшно, что уже поздно. Что любовь ребёнка можно разрушить и больше никогда не вернуть. Что однажды Аглая вырастет и будет помнить не то, как папа носил её на плечах, учил кататься на велосипеде или читал сказки, а тот вечер, когда он выбрал другую женщину и другого ребёнка.

Я отчаянно замотал головой.

– Люблю. Конечно, я люблю тебя. Очень люблю, слышишь? Прости, что не сказал тебе этого раньше. Прости меня…

Я потянулся к ней, но Аглая отпрянула.

И это маленькое движение оказалось больнее пощёчины.

Раньше моя дочь никогда не отстранялась от меня.

– Ты хотел, чтобы мы с мамой исчезли, – произнесла она, и губы у неё задрожали. – Я все слышала. У тебя другая тётя. И она родит тебе нового ребёнка.

Я почувствовал, как что-то тяжёлое и ледяное опустилось на грудь, словно желая меня раздавить.

Она всё запомнила.

Я мог сколько угодно убеждать себя, что Аглая маленькая. Что взрослые проблемы пройдут мимо неё, забудутся, сотрутся из детской памяти.

Ничего не стёрлось.

Я сам заставил свою дочь почувствовать себя ненужной.

От этой мысли стало физически больно.

Я положил сверток на траву и снова опустился перед ней на корточки, но больше не пытался прикоснуться. Просто смотрел в глаза, в которых стояла обида, и отчаянно хотел найти слова, способные вернуть время назад.

Таких слов не существовало.

– Солнышко моё, я ошибся, – выговорил я с трудом. – Очень сильно. Но теперь я знаю, что мне нужны только вы с мамой.

Губы Аглаи задрожали. Но она упрямо вскинула подбородок и бросила в ответ…

- А ты нам не нужен! Я совсем-совсем по тебе не скучала, ясно?!

Она произнесла это почти зло, но я видел блеснувшие в глазах слёзы, видел дрожащий подбородок и сжатые маленькие кулачки.

Скучала. На самом деле она скучала, иначе не стояла бы сейчас передо мной.

От этой мысли стало ещё больнее. Я заставил свою девочку страдать, и теперь она защищалась единственным способом, который знала.

Защищалась от меня. От того, кто должен был сам её защищать.

- А я всё равно тебя люблю, – тихо сказал я. – Даже если ты совсем-совсем по мне не скучала.

Губы дочки задрожали сильнее. И в этот момент рядом послышались быстрые, приближающиеся шаги. Раздался голос…

– Аглая! Вот ты где!

Я поднял голову.

Аля шла к нам, и по её лицу было видно, что она не в восторге от моего присутствия. Подойдя, она сразу притянула дочь к себе и сказала:

– Баба Валя тебя ищет. Беги помоги ей.

Аглая кивнула и побежала к дому, ни разу не оглянувшись.

Подарок остался сиротливо лежать на траве.

Я проводил её взглядом и почувствовал, как внутри снова что-то болезненно сжалось. Но теперь у меня хотя бы был шанс. Две недели назад я готов был отдать всё на свете только за возможность ещё раз увидеть дочь. Сегодня она сердилась на меня, отвергала мои объятия и подарки, но была жива.

А остальное мне придётся исправлять самому.

– Ты ещё здесь? – голос Али заставил меня перевести взгляд на неё.

Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела с лёгкой насмешкой. На ней был простой сарафан в цветочек, тот же, что и вчера, но мне вдруг показалось, что я никогда не видел её такой красивой.

А может, я просто забыл, как она прекрасна?..

Я улыбнулся.

– А где ещё мне быть? Моё место рядом с вами.

Аля презрительно фыркнула.

- Ну, ещё недавно ты считал, что твое место между ног у Анжелы. Ну и как спалось в машине?

Ещё совсем недавно перспектива провести ночь в водительском кресле показалась бы мне кошмаром. А сегодня болела спина, затекла шея, но я чувствовал себя почти счастливым.

Я поднялся на ноги и шагнул ближе к жене.

У самого её лица ветер играл выбившейся прядью волос. Не удержавшись, я осторожно перехватил светлую прядку и намотал вокруг своего пальца, словно желал таким образом привязать нас друг к другу.

Это простое, привычное когда-то движение отозвалось внутри почти болезненной нежностью.

– Это была моя лучшая ночь за последние две недели, – произнёс я серьёзно.

Аля издала смешок.

– Что, Анжела не справляется с тем, чтобы тебя удовлетворить?

Я покачал головой.

– С Анжелой покончено.

Она поморщилась.

– Как у тебя всё просто, Петя. А ведь она беременна. Ты хоть в курсе, что ребёнка нельзя просто взять и отменить, как заказ в интернет-магазине?

Я сглотнул.

Конечно, в курсе.

Как бы сильно мне сейчас ни хотелось вычеркнуть последние месяцы из своей жизни, один поступок уже невозможно было отменить.

Анжела носила моего ребёнка.

Когда-то мысль о сыне казалась мне доказательством того, что я наконец получу ту самую правильную жизнь, которой был лишён рядом с Алей.

Теперь от воспоминаний об этом становилось тошно.

– Я знаю, что виноват, - проговорил размеренно, глядя жене в глаза. - Но не волнуйся, ты ничего больше не услышишь ни об Анжеле, ни о ее ребёнке…

Аля презрительно вздернула верхнюю губу.

– Вообще-то это даже пугает.

- Почему?

– Потому что ты говоришь о живых людях так, словно собираешься стереть их ластиком.

Я замолчал. Она была права. Опять.

До меня вдруг дошло, как мои слова прозвучали со стороны.

Две недели назад я пытался вычеркнуть из собственной жизни жену и дочь. Сегодня говорил так об Анжеле и ещё не родившемся ребёнке…

Но сейчас мне отчаянно хотелось лишь одного – чтобы Аля перестала смотреть на меня как на человека, от которого в любую секунду можно ждать нового удара.

Я не знал пока, как разгрести всё, что натворил. Не представлял, что будет дальше с Анжелой, с ребёнком, со мной самим.

Знал только одно.

Я больше не позволю отнять у меня Алю и Аглаю. И сам от них не откажусь. Никогда.

Мой палец отпустил её прядь и соскользнул на щёку.

Аля напряглась.

Я провёл по её коже самыми кончиками пальцев, почти боясь прикоснуться смелее. После двух недель, когда мне казалось, что это лицо я теперь смогу видеть только на фотографиях, даже такое простое прикосновение отзывалось внутри чем-то почти болезненным, щемящим.

Она резко отвернулась. Я убрал руку и попросил…

– Тогда скажи, что мне сделать, чтобы тебе было спокойно. Чтобы ты простила. Я сделаю всё.

Аля прищурилась.

– Прямо всё?

Я кивнул.

Несколько секунд она молча смотрела на меня, и постепенно в её глазах разгоралось нечто такое, что должно было сразу меня насторожить.

А потом она усмехнулась.

– Тогда пошли. Крёстной давно пора переставить уличный туалет.

Я шагнул было к дому, но после этих слов застыл.

– Туалет?.. – переспросил глупо.

– Ну да, – невозмутимо подтвердила она. – Такой маленький деревянный домик с ямой внизу. Неужели никогда не видел?

Я молча смотрел на неё.

Уголки её губ дрогнули.

Она наслаждалась.

Откровенно, беззастенчиво наслаждалась каждой секундой происходящего.

В памяти моментально всплыли собственные слова на вокзале. Моё высокомерие. Рассуждения о том, что Аля не соответствует моему уровню…

Кажется, жена нашла идеальный способ наказать меня за все это.

– Ну что? – Аля склонила голову набок. – Морально ты уже вывалялся в дерьме, Петя, а физически готов?

Отступить сейчас означало собственноручно доказать ей, что все мои громкие слова стоят ровно столько же, сколько стоили раньше.

Я посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся. Мне даже нравилось видеть её такой. Нравился лукавый блеск её янтарных глаз – какие у неё, оказывается, красивые были глаза! Нравилась даже эта улыбка, что не предвещала мне ничего хорошего.

Пусть издевается. Пусть мстит. Если это поможет ей выплеснуть хотя бы часть той боли, которую я причинил - переживу. Стерплю. Сделаю все, что она только захочет.

– Показывай свой туалет.

Я решительно закатал рукава рубашки и шагнул к дому.

После двух недель, когда я был готов отдать что угодно только за возможность ещё раз увидеть своих родных живыми, перспектива возиться с уличным туалетом действительно не пугала.

Меня вообще не пугали никакие испытания.

Главное, что теперь мне было ради кого все это терпеть.