Глава 7

Мне показалось, что мир перевернулся. Одним махом встал с ног на голову.

Показалось, что я лечу куда-то в пропасть и не могу остановить это падение, и хотя физически продолжал сидеть на кровати, вокруг меня все плыло и дрожало.

Кадры на экране продолжали меняться, диктор что-то говорил дальше – про пострадавших, про перекрытое движение, про работу спасательных служб – но я больше ничего не видел и не слышал. Все чувства будто выключили, оставив только гулкую, оглушительную тишину внутри моей черепной коробки.

Перед глазами так и стояла эта жёлтая панамка, а в ушах звенел голос дочери – тонкий, надломленный, полный настоящей, недетской боли: «Папа, почему ты меня больше не любишь?».

А следом, эхом, накатывал другой голос. Голос Али. Ровный, ледяной, тот самый, каким она никогда прежде со мной не разговаривала: «У тебя внутри совсем ничего не екает?»

Екает.

Ещё как екает. Сейчас – так, как не екало никогда в жизни. Будто сердце, до этого момента спокойно перекачивавшее кровь по привычному, отлаженному маршруту, вдруг взбунтовалось, забилось рвано, невпопад, разрывая грудную клетку изнутри.

Я вспомнил, как совсем недавно, всего пару часов назад, сказал ей – тебе лучше исчезнуть. Своими собственными губами. Своим собственным голосом - спокойным, холодным, самодовольным. Сказал так, будто отдавал распоряжение подчинённому, а не выносил приговор матери своего ребёнка.

К горлу подступила тошнота – горячая, мучительная, скручивающая внутренности узлом. Я сглотнул несколько раз подряд, пытаясь загнать её обратно, но не мог.

Что, если она действительно исчезла? Так, как я и хотел?

Эта мысль ударила настолько больно, настолько чудовищно, что я замотал головой, будто пытался вытрясти, выкинуть её наружу.

- Милый, ты что, меня не слушаешь? – донёсся словно откуда-то издалека капризный голос.

Анжела дёрнула меня за плечо, требуя к себе внимания.

Я повернулся к ней на автомате – но её лицо вдруг поплыло, расфокусировалось, и вместо неё на секунду я увидел их. Алю и Аглаю. Две фигурки, замершие на тротуаре у вокзала - растерянные, брошенные.

Неужели я видел их тогда в последний раз?

«Но разве не этого ты хотел?» - прошептал внутри чей-то мерзкий, до отвращения знакомый голос. Мой собственный голос - только вывернутый наизнанку, безжалостный, издевательский.

- Не так! – выкрикнул я вслух, зажимая уши руками, будто это могло его заглушить, будто можно было физически отгородиться от собственных мыслей. – Не так! Я не этого хотел! Я не хотел, чтобы все было так!

- Петя, что с тобой?! – Анжела испуганно затрясла меня за плечи, её голос звучал где-то на периферии сознания - неважный, ненужный.

Я грубо отбросил её руки – настолько резко, что она охнула и отпрянула. Вскочил на ноги и, шатаясь, будто пьяный, вылетел в гостиную, оставив её растерянно сидеть на смятой постели.

Руки дрожали так сильно, что я дважды уронил телефон, прежде чем сумел разблокировать экран. В голове всё смешалось в один сплошной, оглушительный гул – паника, ужас, вина, которую я никогда прежде не позволял себе испытывать по-настоящему, - и сквозь весь этот хаос пробивалась одна-единственная мысль: нужно что-то делать. Немедленно. Прямо сейчас. Но что?

Воздуха катастрофически не хватало. Я хватал его ртом - жадно, судорожно, будто это я сам сейчас задыхался в том густом чёрном дыму, что видел несколько минут назад на экране телевизора. Комната качнулась, стены то приближались, то отдалялись, и на секунду мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание прямо здесь, посреди собственной гостиной.

Я вцепился в спинку дивана свободной рукой, чтобы устоять на ногах.

Кое-как, через силу, взял себя в руки и открыл контакты. Пальцы плясали, перебирая имена в поисках номера Валентины Антоновны, и я дважды промахнулся, прежде чем сумел совершить звонок.

Она ответила почти сразу – тёплым, спокойным голосом, ничего не подозревающим о том аду, что разворачивался в моей собственной душе.

- Валентина Антоновна, добрый вечер, - выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё продолжало трястись мелкой судорожной дрожью. – Скажите, Аля вам сегодня звонила?

- Звонила, конечно, - ответила она удивлённо. – Жду их с Аглаюшкой в гости. Уже и постель им приготовила. А что случилось-то, Петя? Голос у тебя какой-то странный.

Что-то внутри меня рухнуло окончательно, бесповоротно. Та тонкая, почти невидимая нить надежды, за которую я цеплялся все эти долгие, мучительные минуты – оборвалась.

Значит, они действительно к ней поехали. Действительно были на той дороге.

- Петя? Ты меня слышишь? В чём дело? – обеспокоенно переспросила Валентина Антоновна, и в её голосе впервые прорезалась тревога.

- Ничего, - выдавил я, чувствуя, как голос предательски садится. – Простите. Просто не могу дозвониться до Али, беспокоюсь.

И бросил трубку. Не смог. Физически не нашёл в себе сил произнести вслух то, что крутилось на языке – что, возможно, той девочки и той женщины, которых она ждёт с приготовленной постелью, уже нет в живых.

Я выдохнул. И понял, что должен был сделать в первую очередь.

Дрожащими пальцами я набрал номер Али.

«Абонент временно недоступен».

Меня затрясло – по-настоящему, всем телом, крупной, неконтролируемой дрожью, будто в комнате вдруг резко похолодало на десятки градусов. Зубы застучали. Мне казалось, что вот прямо сейчас, в эту самую секунду, наступает мой личный конец света – тихий, без грома и молний, но от этого ещё более страшный.

Я набрал 112.

- Здравствуйте, - голос сорвался на середине слова, пришлось откашляться, вдохнуть через силу. – Меня интересует авария на трассе М-12. Я боюсь, что там были мои жена и дочь.

- Ожидайте, - равнодушно ответил дежурный голос, и в трубке зазвучала тихая, издевательски спокойная музыка.

Минута ожидания растянулась в вечность, в которой уместилась вся моя прошлая жизнь – каждая ошибка, каждый поступок, каждое сказанное сегодня слово. В этот миг я отдал бы всё на свете, чтобы вернуть свои страшные слова назад.

Чтобы снова обнять дочь. Просто обнять дочь…

Наконец мне продиктовали список больниц, куда развозили пострадавших. Я записывал названия трясущейся рукой на первом попавшемся клочке бумаги, буквы прыгали перед глазами, сливались друг с другом.

Дальше начались звонки. Один за другим. В некоторых больницах трубку просто не брали – гудки шли и шли, длинные, монотонные, доводя меня до настоящего исступления, до желания разбить телефон об стену. Но в одну я всё-таки дозвонился.

- Я ищу свою жену и дочь, - выпалил я, едва дежурная на том конце ответила, не дав ей даже поздороваться. – Пожалуйста, помогите. Гордеева Алевтина Викторовна и Гордеева Аглая Петровна. Они могли попасть к вам после аварии на трассе М-12 сегодня вечером.

Пауза. Где-то на том конце провода слышался стук по клавиатуре - долгий, невыносимый, каждая секунда которого отдавалась в висках ударом молота.

- Таких пациентов у нас нет, - произнёс наконец усталый женский голос. – Но у нас много неопознанных пострадавших. Документов при них при поступлении не было. Ждите, если что – с вами свяжутся. Больше никакой информации предоставить не можем.

Много неопознанных пострадавших…

Эта фраза застряла у меня в ушах, зазвенела, разрослась, заполнила собой всё пространство вокруг, вытеснив собой любые другие звуки, любые другие мысли – и на этом фоне снова, снова и снова прозвучал мой собственный голос. Тот, что я слышал сегодня из своих же уст - спокойный, самодовольный, беспощадный.

«Лучше тебе исчезнуть».

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол.

А из груди вырвался дикий, звериный крик – крик человека, который вдруг с абсолютной, беспощадной ясностью понял, что натворил.