Глава 8

Ночь тянулась бесконечно, как какая-то дурная, вязкая субстанция, в которой я тонул с головой без возможности выбраться.

Я не спал. Даже не пытался – просто сидел на краю дивана в гостиной, сжимая в руке телефон, и каждые пятнадцать-двадцать минут набирал номер Али. Раз за разом. Снова и снова.

«Абонент временно недоступен».

Голос автоответчика - женский, механический, равнодушный, уже звучал у меня в голове даже без набора номера – я слышал его в тишине квартиры, в шуме кондиционера, в собственном дыхании.

К четырём утра я уже не мог просто сидеть. Открыл ноутбук, начал искать информацию в местных новостных каналах, в региональных группах в мессенджерах. Читал комментарии под постами про аварию – десятки отчаявшихся людей искали своих: «Ищу брата, ехал этим рейсом», «Мама, отзовись», «Кто-нибудь видел женщину с ребёнком?». За каждой строчкой стоял такой же ужас, какой сейчас разрывал меня самого.

Я не был один в этом кошмаре. От этого почему-то было не легче, а ещё страшнее.

Ближе к пяти утра в одном из региональных каналов наконец нашёл нужное – адрес оперативного штаба, развёрнутого совместно МЧС и следственным комитетом в здании районной администрации, недалеко от места аварии. Указывалось, что туда могут обращаться родственники в поисках информации о пострадавших и погибших.

Я сразу же сорвался с места и выехал.

Дорога заняла около двух часов. Я её почти не помнил – помнил только, что руки на руле были ледяными, а мысли крутились по замкнутому кругу, снова и снова возвращаясь к одному и тому же: «Лучше тебе исчезнуть». К собственному голосу. К собственной беспощадности, из-за которой мои жена и дочь, возможно, погибли.

Хотя я все ещё не хотел в это верить.

Предпочитал думать, что это какая-то чужая панамка, просто очень похожая на дочкину. Говорил себе, что если бы Аля и Аглая не доехали до Валентины Антоновны – она наверняка мне перезвонила бы…

Я отчаянно цеплялся за последнюю ниточку надежды, а она с каждой секундой становилась все тоньше.

Штаб развернули в здании районной администрации. Несмотря на ранний час, здесь уже вовсю кипела работа - сотрудники в форме сновали между кабинетами с папками документов, отвечали на звонки, что-то записывали. А вдоль стен, на рядах наспех расставленных пластиковых стульев, сидели люди - такие же, как и я, приехавшие сюда в поисках хоть каких-то новостей о своих близких.

Кто-то плакал. Кто-то сидел молча, глядя в одну точку. У всех было одинаковое выражение лица – то, что я, наверно, мог увидеть в зеркале, если бы решился в него взглянуть.

Я подошёл к одному из столов, за которым сидела женщина в форме МЧС с усталыми глазами и толстой папкой документов перед собой.

- Здравствуйте, - выдавил я, чувствуя, как голос предательски дрожит. – Я ищу информацию о жене и дочери. Возможно, они были в том автобусе, что попал в аварию на М-12. Гордеева Алевтина Викторовна и Гордеева Аглая Петровна.

Женщина сверилась со списком, палец медленно двинулся вниз по строчкам – и остановился.

Мне показалось, что вместе с ним остановилось и моё сердце.

- Да, - произнесла она ровным голосом. - Такие пассажиры значатся в списке этого рейса.

У меня внутри всё оборвалось.

- Пройдёмте, - сказала женщина, поднимаясь. – Сначала уточню по больницам.

Она отошла к телефону, что-то тихо говорила, называла имена, ждала ответа, снова говорила. Я стоял рядом, вцепившись в край стола, и с каждой минутой ожидания внутри всё сильнее разрасталось что-то холодное, тянущее вниз.

Наконец она положила трубку.

- Среди опознанных пациентов таких имён нет, - произнесла она осторожно. – Но часть пострадавших поступила без документов, некоторые пока без сознания и их личности ещё устанавливаются. Пройдёмте, вас проводят к следователю – возможно, у них есть более полная картина.

Следующие полчаса прошли словно в тумане. Меня усадили за отдельный стол, попросили паспорт, задавали вопросы – когда в последний раз видел жену и дочь, во что они были одеты, куда направлялись. Я отвечал, слыша собственный голос будто со стороны, будто вовсе не я произносил эти слова.

А потом прозвучало самое страшное.

- Учитывая обстоятельства, личности некоторых пострадавших и погибших пока не установлены, - произнёс следователь, немолодой мужчина с усталым, безучастным лицом, привыкший, видимо, произносить подобные фразы десятки раз за последние сутки. – Неопознанных живых немного, и детей подходящего возраста среди них, по нашим данным, нет. Но есть взрослые без сознания и без документов, и есть тела – в силу характера повреждений некоторых из них визуальное опознание невозможно. Единственный надёжный способ разобраться – генетическая экспертиза. Мне потребуется образец вашей ДНК для сравнения – как ближайшего родственника.

Я кивнул – просто не сумел выдавить из себя ни слова.

Мазок изнутри щеки взяли быстро, буднично, обычной ватной палочкой – и от этой обыденности процедуры стало ещё страшнее: происходящее было слишком чудовищным, чтобы укладываться в такую простую, обыденную процедуру.

- Экспертиза займёт время, - предупредил следователь. – Если ваши близкие среди живых – результат можем получить в течение нескольких дней. Если же речь о погибших – с учётом состояния материала, это может растянуться на несколько недель.

Недель.

Слово ударило меня в грудь тупым, вязким страхом. Я не мог представить себе, как проживу эти недели, не зная ничего наверняка.

- А панамка? – произнёс я хрипло. – Я видел в новостях такую же панамку, как та, что была у моей дочери. Можно на неё посмотреть?

Следователь молча кивнул, поднялся, вышел куда-то в соседнее помещение и вернулся с планшетом.

- Вещи, найденные на месте происшествия, зафиксированы фотографически, - произнёс он, протягивая мне экран. – Часть багажного отсека при столкновении разгерметизировалась, содержимое разбросало по прилегающей территории. Опознаёте что-нибудь?

Я взял планшет дрожащими руками.

На экране была фотография той самой панамки – обгоревшей по краям, испачканной, но безошибочно узнаваемой.

А следом – вторая фотография.

Тонкая цепочка с жемчужными бусинами, часть из которых почернела и оплавилась от жара, лежала на сером фоне криминалистического стола, сфотографированная со всех сторон для протокола.

Я узнал её мгновенно. Так же мгновенно, как узнал бы собственную руку.

Это было то самое ожерелье. То, что я подарил Але на пятую годовщину нашей свадьбы – выбирал его сам, в маленьком ювелирном магазинчике. Помню, как продавщица уверяла, что жемчуг настоящий, морской, а я думал только о том, как это будет смотреться на шее моей жены.

Это ожерелье было на Але вчера. В тот вечер, когда я разбил торт кулаком и назвал её глупенькой за то, что верила каждому моему слову.

Комната вокруг меня начала медленно кружиться.

- Это… - голос сорвался, и мне пришлось откашляться, чтобы продолжить. – Это ожерелье моей жены. Я дарил ей его сам.

Следователь молча кивнул, что-то отметил в своих бумагах.

- Хорошо. Это зафиксируем как возможное косвенное подтверждение. Но окончательные выводы – только после результатов экспертизы. Прошу вас понять – до получения результатов мы не можем делать никаких официальных заявлений.

Я кивнул, хотя внутри уже всё кричало об ином. Все кричало о безвозвратной, страшной потере.

Панамка. Ожерелье. Их имена в списках…

Я вышел из здания штаба на негнущихся ногах, не замечая ни утренней суматохи на улице, ни яркого августовского солнца, уже поднявшегося высоко над крышами.

Стоял посреди забитой машинами парковки, сжимая в кулаке телефон, на экране которого по-прежнему высвечивалось одно и то же имя - «Аля» - и номер, который вот уже почти сутки не отвечал ничем, кроме ледяной, безучастной тишины.

И впервые за много лет из моей груди вырвался неподдельный, безудержный, безутешный плач.

Я отчаянно задыхался в нем.

Я хотел задохнуться насовсем.