Глава 10
- Папочка!
Я стоял в парке, и навстречу мне бежала Аглая – счастливая, с развевающимися волосами, с той самой доверчивой, открытой улыбкой, которую я видел тысячи раз прежде и которую, как оказалось, никогда толком не ценил. Я раскрыл ей объятия и улыбнулся. Внутри разливалось какое-то особое чувство. Мне вдруг стало так тепло, так спокойно, так правильно – будто весь этот кошмар последних дней вдруг оказался просто дурным сном, а настоящая жизнь вот она, здесь, бежит ко мне по дорожке в парке, в своём пышном сиреневом платьице…
А потом что-то произошло.
Движения дочки стали рваными, тягучими, дергаными. Мне показалось, что она сейчас исчезнет, а я так и не успею её обнять. А обнять её – это самое важное на свете…
Меня накрыл первобытный, животный страх – я должен был дотянуться до неё любой ценой. Сейчас. Немедленно. Я потянулся навстречу, изо всех сил вытянул руки, отчаянно пытаясь сократить это невыносимо длинное расстояние между нами, а в голове паникой билась одна-единственная мысль – только бы успеть…
И в тот момент, когда пальцы почти коснулись её плеча – личико Аглаи вдруг посерело.
Оно пошло трещинами – тонкими, ветвящимися, напоминая собой пересохшую землю.
А потом она начала рассыпаться.
Прямо на моих глазах, кусок за куском, будто была слеплена из пепла, а не из плоти – и я не мог остановить это, не мог удержать её, не мог собрать по частям, чтобы склеить обратно, потому что каждый обломок пылью проходил сквозь мои отчаянно скрючившиеся пальцы, оставляя после себя только серый след на коже.
Запахло дымом и пеплом.
Я хотел закричать. Открыл рот, надорвал связки в беззвучном крике – но ни единого звука не вырвалось наружу. Меня окружала тишина - оглушительная, беспощадная тишина, в которой я оставался совершенно один со своим ужасом.
Вместо дочери передо мной вдруг оказалась Аля.
Такая, какой я видел её в последний раз – в голубом платье в белый горошек, с рассыпавшимися по плечам светлыми волосами. На её шее мягко переливалось жемчужное ожерелье. Она улыбалась мне - ласково, нежно, так, как улыбалась всегда – и в этот момент казалась прекраснее любого ангела, которого я мог бы себе вообразить. От этой красоты, от этой нежности мне стало физически больно, потому что я знал – я не заслуживаю даже того, чтобы на неё смотреть.
А потом она заговорила.
Голос был чужой. Неживой. Металлический, лязгающий, будто исходил не из горла, а откуда-то из глубин земли.
- Это ты во всём виноват. Ты нас убил.
Я снова попытался закричать, попытался дотянуться до неё, объяснить, взмолиться – но тело будто вросло в землю, ноги стали бетонными сваями, руки не слушались, а сам я оказался парализован собственным ужасом и собственной виной, слипшимися в одно неразделимое целое.
Фигура жены начинала таять, растворяться в воздухе, как дым – но губы её продолжали шевелиться, снова и снова повторяя одну и ту же фразу:
- Это ты нас убил. Это ты нас убил. Это ты…
По моему лицу потекли слёзы – беспомощные, обжигающие. Я знал, что она права. И это раздирало меня на части изнутри.
- Петя!
Кто-то тряс меня за плечо – требовательно, сильно.
Я резко открыл глаза и подскочил в постели, судорожно хватая ртом воздух – будто действительно тонул где-то, будто вынырнул из-под толщи чёрной воды, в которой едва не захлебнулся собственным отчаянием.
Кошмар. Просто ещё один кошмар…
Я повернул голову – рядом сидела Анжела, глядя на меня с непонятной смесью раздражения и настороженности.
- Ты громко стонал во сне, - произнесла она недовольно. – И… ты что, плачешь?
Я провёл ладонью по лицу – и действительно почувствовал влагу. Щёки были мокрыми, а сердце всё ещё колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки.
Ещё один кошмар за эту неделю. Неделю, что прошла с тех пор, как Аля и Аглая пропали.
Погибли.
Я поправил сам себя – жёстко, безжалостно, потому что именно так и было на самом деле, как бы отчаянно я ни цеплялся за призрачную, стремительно истончающуюся надежду.
За эту неделю не было ни единой секунды, когда бы я не думал о них. Ни одной минуты, в которую я не молился бы всем богам сразу, каким бы абсурдным это ни казалось для человека, никогда прежде не верившего ни во что, кроме собственных сил. Я готов был поверить во что угодно, лишь бы они каким-то чудом нашлись живыми. Но я понимал – раз за целую неделю со мной так никто и не связался, значит, среди живых пострадавших их нет. Значит, они там, среди погибших, и мне остаётся только ждать окончательного, убийственного подтверждения этому – подтверждения, которое, я знал, окончательно похоронит и меня самого.
- Спи, - бросил я коротко, отворачиваясь от Анжелы.
Сел на краю кровати, закрыл лицо руками.
Мне было страшно засыпать. По-настоящему страшно – потому что чувство вины преследовало меня даже во сне, грызло изнутри, не давая ни секунды покоя, ни единой передышки. Наяву я мог хотя бы отвлечься – работой, звонками, пустыми разговорами. А во сне не было спасения. Там меня каждую ночь настигало то единственное, чего я заслуживал – лицо дочери, рассыпающееся прямо у меня на глазах, и голос жены, произносящий приговор, который я сам себе давно вынес.
Я бы отдал всё на свете, лишь бы снова увидеть их. Лишь бы их вернуть, лишь бы упасть на колени перед Алей и произнести совсем иные слова, чем те, что я наговорил ей в последний раз. Лишь бы обнять дочь и сказать, что люблю её, что всегда любил, что больше ни за что ее не брошу.
Лишь бы просто попросить у них прощения.
Но теперь просить было не у кого.
Эта мысль каждый раз обрушивалась на меня тяжёлым грузом, она душила и убивала.
К горлу подступил ком. Он стремительно разрастался, мешая дышать. Я сполз обратно на подушку, отчаянно пытаясь снова провалиться в сон – хотя знал, что там меня снова будут ждать те, кого я потерял.
И пусть. Я хотел быть с ними хотя бы так.
Может, однажды мне удастся снова обнять свою дочь и сказать жене, что она была лучшим, что со мной случилось в жизни.
Хотя бы во сне. Может, я сумею сделать это хотя бы во сне.
С этими мыслями я задремал. А потом мне показалось, что я слышу рядом шаги…
Сердце встрепенулось в глупой, нелепой надежде…
Сонный, ещё не до конца выбравшийся из тумана забытья, я поднял голову с подушки и вгляделся в темноту. С губ сорвалось само собой – отчаянно и неосознанно…
- Аля? Алечка… Мышка?
Резко вспыхнул свет.
Я зажмурился от яркости, а когда снова открыл глаза – увидел перед собой Анжелу. Она стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с нескрываемой злостью.
- Какого чёрта ты назвал меня её именем? – прошипела она.
Я молча отвернулся к стене, не находя в себе сил оправдываться, да и не желая этого делать.
Она подошла ближе, присела на кровать и, схватив меня за плечо, затрясла, повысив голос:
- Я с тобой разговариваю! Отвечай!
- Отстань от меня, - я сбросил её руку резким движением, чувствуя, как на место хрупкой надежды приходит уже знакомая пустота.
И тогда она вдруг заплакала – громко, взахлёб, будто я её ударил, будто нанёс ей какое-то невыносимое оскорбление.
- Как ты со мной разговариваешь! Как ты смеешь!
- Как заслужила, - огрызнулся я, чувствуя, что её слезы не вызывают ничего, кроме раздражения.
Она замахнулась и ударила меня кулаком в спину – чувствительно, даже больно.
- Проси у меня прощения! – выкрикнула она сквозь слёзы. – Я беременна твоим ребёнком, а ты так ко мне относишься! Уже неделю ходишь хмурый, почти со мной не разговариваешь и вообще ведёшь себя так, будто я не существую! А теперь ещё и назвал меня чужим именем!
Я повернулся к ней и посмотрел ей прямо в глаза.
- Мои жена и дочь погибли. Как ещё я должен себя вести?
Она пренебрежительно скривилась.
- Петя, не ломай драму! Ты их даже не любил!
Не любил…
Я горько рассмеялся, ощущая, как эти звуки готовятся перейти в рыдания.
Не любил…
Я и сам так думал.
- Я ошибся, - бросил коротко Анжеле.
Её лицо приняло потрясенное, оскорблённое выражение…
- Что это значит?! – вскрикнула она, цепляясь пальцами за свой живот. – Что значит «ошибся»?!
- То и значит, - ответил устало. – Я ошибся абсолютно во всем.
Я встал с кровати, не глядя на неё. Она всхлипнула, явно намереваясь снова зареветь, только вот я совсем не хотел это слушать.
Дешевое театральное представление на фоне моей безумной, разрывающей на части боли.
Я молча вышел из спальни, оставив её рыдать за закрытой дверью.