30

Я смотрела на него несколько долгих, оглушённых секунд. Рука, которой я доставала брошь, всё ещё была в саже. А он стоял чистенький, непроницаемый, как скала. Эта дрянь была невидима для всех, кроме меня и той гадины, что её на меня нацепила.

Теперь он знал, что я не просто «грязнокровка» с сомнительным происхождением, а «бракованный товар». Истощённый источник. Сколько мне осталось? Неделя? Месяц? Я уже начала умирать изнутри, как тот дракон из его жуткого рассказа? Поэтому он чувствует запах гнили? И что он сделает теперь? Поможет? Пожалеет? Нет, это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. В его мире не жалеют сломанные вещи, не имеющие ценности, их выбрасывают.

Воздух в комнате, казалось, превратился в густой сироп, в котором было трудно дышать. Я должна была что-то сказать, что-то спросить. Я должна была знать, что меня ждет.

‒ И что теперь будет? ‒ мой голос был едва слышным шёпотом. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь.

Он смотрел на меня, и в его золотых глазах не было ничего. Ни сочувствия, ни злости. Пустота. Словно он смотрел не на живого человека, а на сложную задачу.

‒ А теперь, ‒ его голос был ровным и холодным, как поверхность замёрзшего озера, ‒ я от тебя избавлюсь.

Холод, который до этого сидел где-то в животе, резко рванул вверх, сковывая горло.

Избавлюсь.

Это простое слово в его исполнении прозвучало как смертный приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Паника, липкая и тошнотворная, накрыла меня с головой. Как? Как он от меня избавится?

Вернёт? Обратно? К папаше и Миринде? Туда, где меня медленно, день за днём, высасывали досуха? Нет, это не избавление. Это отсроченная казнь, полная мучений. Миринда, узнав, что я всё рассказала, точно не оставит меня в живых. Она найдёт способ сделать мою смерть долгой и очень, очень болезненной.

Или… убьёт? Прямо здесь? Сломает шею, как веточку, и выбросит тело со скалы? Мысль была дикой, страшной, но… быстрой. Без боли, без унижений. Просто конец. Внезапно этот вариант перестал казаться худшим.

А если он просто вышвырнет меня за ворота?

Вот эта мысль была страшнее смерти. Страшнее Миринды. Там, за стенами этого замка, для меня не было ничего, кроме ужаса. Я уже пробовала сбежать. Я знала, что там ждёт одинокую девушку. Не спасут ни деньги, ни связи, ни имя.

Сначала на меня набросятся, как на лакомый кусок. Ограбят, заберут то немногое, что есть. Потом… потом меня продадут. В рабство, в бордель, куда угодно, где можно использовать молодое, здоровое на вид тело, пока оно не износится.

В лучшем случае я буду попрошайничать, спать в грязи, голодать, пока не заболею или не замёрзну. Но это лучший случай. А в худшем… в худшем меня просто затащат в какой-нибудь грязный переулок в первый же вечер. Изнасилуют, убьют и оставят в канаве, как мусор. Я слишком хорошо помнила голодные, сальные взгляды мужчин в городе. Я знала, на что они способны.

От одной только мысли об этом у меня затряслись губы. Тело пробила крупная дрожь. Нет. Куда угодно, только не туда. Я лучше умру здесь, от его руки, чем там, в грязи, под хохот каких-то ублюдков.

‒ Как именно?

Даркмор, казалось, понял суть вопроса, однако по его лицу не скользнуло и тени жалости. Он усмехнулся. Усмехнулся мне в лицо, однозначно видя мой страх.

‒ Забавно. Я бы вышвырнул тебя на улицу, ‒ он протянул руку и слегка дернул пальцем мой подбородок вверх, ‒ но мне проще исполнить договор и дождаться пока ты сама не скончаешься.

Хах. Это даже гуманнее, чем я ожидала.