Глава 13
После нескольких дней самолечения, когда несбиваемая температура уверенно подбирается к сорока и появляется удушающий кашель, мама вызывает “скорую”, и я попадаю в больницу с диагнозом пневмония. Что ж, ожидаемо, учитывая, как сильно я промёрзла, а потом ещё и промокла на холоде.
Список назначенных лекарств ужасает количеством позиций. Часть из них дают в больнице бесплатно, остальное приходится покупать. Мама ворчит, что денег на аптеку у неё нет. Приходится отдать ей все свои сбережения. Я ещё заработаю… Но только дни идут, а улучшение не наступает. Меняют антибиотик на более дорогой, мама плачет, что купить его не на что. Слышу её разговор с врачом:
- Доктор, дочка молодая, здоровая. Неужели не поправится без этих лекарств? Ну не за что мне их купить, как вы не понимаете? Дети всегда болеют, когда переохлаждаются… Может, как-то обойдётся?
Н-да, мама в последнее время всё больше удивляет меня своими странными заявлениями. Иногда мне кажется, что она стремительно глупеет и теряет способность здраво мыслить. Это пугает до чёртиков, но никак не могу понять, что с ней происходит на самом деле. Вроде бы за те два с лишним года, что её уволили из школы, такого за ней не наблюдалось. Что же случилось теперь?
- Вы же видите сами, что не обходится, – врач отвечает спокойно, хотя в голосе можно уловить нотки удивления и раздражения. – Пневмония – это не детский вирус, а бактериальная инфекция. Если её не остановить, то могут быть тяжёлые осложнения.
- Но должны же у вас быть лекарства! В конце концов, я налоги за что плачу?
- Согласна с вами, должны. Но те, что у нас есть, как вы смогли уже убедиться, не работают. Поэтому необходимо как можно скорее купить новый препарат, чтобы мы начали его колоть.
- Но где мне взять такие деньги?
- Вы можете обратиться в благотворительный фонд. Но, как показывает практика, они помогают в основном детям, а ваша дочь уже совершеннолетняя. Но даже и среди детей они выбирают гораздо более серьёзные случаи, чем ваш. Кроме того, бюрократия отнимет слишком много времени, а его у вас нет.
Не представляю, что всё это значит. Я только чувствую себя с каждым днём, каждым часом всё хуже и хуже. По вечерам, засыпая, молюсь, чтобы проснуться и пойти на поправку. Но чуда никак не случается…
- Танюша, я звонила твоему папаше, – говорит мама, тяжело вздыхая.
Ничего себе новости… Насколько я знаю, условием получения квартиры было то, что мама никогда к отцу не обратится и никаких контактов с ним не будет искать. Я даже не догадывалась, что у неё номер телефона его есть.
- Подумала, что это для нас сумма неподъёмная, а у него-то денег куры не клюют. Разве ж он обеднеет, если родной дочери поможет вылечиться?
- И что? Что он ответил?
В душе теплится надежда, хотя по маминому виду понятно, что ничем хорошим разговор не закончился.
- Напомнил, что свои обязанности по отношению к тебе выполнил, когда переписал на нас квартиру… Доченька, подонок он! Отказался помогать тебе! Хотя, что ему это стоило?
Рыдает… А мне становится совсем плохо. Мамины слова ускользают из сознания. Голова разрывается. Кажется, содержимое не помещается в черепной коробке и бьётся, чтобы вырваться наружу. Свет выключается…
Я никогда не задумывалась, насколько хлипкой может быть человеческая жизнь. Я не делала ничего предосудительного, не пробовала ни сигареты, ни наркотики, никогда не увлекалась алкоголем. Я много двигалась и считала себя здоровой.
Мне всегда казалось, что смерть – это что-то почти мифическое, очень далёкое от моей реальности. Иногда она приходила за людьми, которых я знала, но они не были для меня близкими, и я никогда не задумывалась о несправедливости и подлости странной дамы с косой. И совершенно точно даже в страшных снах мне не снилось, что она придёт за мной, когда я только начну жить…
А она пришла. Я её не вижу, но чувствую, что стоит совсем рядом, в палате, где я лежу. Даже если я тут не одна, уверена, что дама – по мою душу. Я не могу ей помешать. У меня нет адвоката, чтобы оспорить её приговор, или защитников, чтобы не дали ей привести его в исполнение.
Не задумываюсь о будущем. Как-то странно складывается моё настоящее, что чувствую, будто мне крылья подрезали, и они никак не отрастают снова. Без них я не могу летать. А что за жизнь без полёта? Может, поэтому она тут?
Никаких туннелей, никакого света. Просто непроглядная тьма и голоса. То ближе, то дальше. Что говорят – не понимаю, смысл не улавливаю. Я будто не здесь, наблюдаю издали, со стороны. Различаю лишь эхо произнесенных звуков. Даже нет уверенности, что я всё ещё жива…
Возвращение в реальность происходит постепенно. Не сразу осознаю, что я всё-таки вернулась, а дама с косой не солоно хлебавши ушла дальше – искать новую жертву.
Я будто карабкаюсь на отвесную скалу. Из последних сил, через полную невозможность… Борюсь за каждый сантиметр каменного чудовища, за каждое мгновение своей жизни. И ни конца нет, ни края…
Выздоравливаю медленно. От медсестёр случайно узнаю, что лекарства мне купила за свои деньги врач. Это в голове не укладывается. Но там сейчас творится такой хаос, что вряд ли хоть что-то можно разложить по полочкам. Зато теперь я точно знаю, что жива!
В первые дни болезни, пока я лежала дома, телефон разрывался от звонков и сообщений, но не было ни сил, ни желания на них отвечать. Да и кто мне мог звонить и писать, кроме Лены, по вине которой я и заболела? Разве что ещё кто-то из университета, но и с ними общаться я не хотела.
В больницу я, вероятнее всего, телефон не взяла – не до того было. Вспомнила о нём, лишь когда наконец начала выздоравливать.
- Мам, принеси мне, пожалуйста, мой смартфон. Скучно тут до ужаса.
- Ладно, поищу, если не забуду. Но ты же помнишь, что врачи запретили тебе висеть в гаджетах? Скажи спасибо, что жива осталась, ноги-руки работают и кукуха на месте. Шутка ли – менингит…
Такой разговор с завидным постоянством происходит каждый раз, когда мама меня навещает. Я уже начинаю предполагать, что она продала мой смартфон от безденежья или обменяла его на продукты, а теперь боится признаться. Как иначе объяснить, что вот уже вторую неделю я не могу её допроситься сделать для меня такую элементарную вещь?
И дело даже не в самом телефоне. В последнее время мама меня всерьёз беспокоит. С ней что-то происходит, она как-то неуловимо становится не похожей на себя. Не резко, постепенно, но всё равно меня не отпускает ощущение, что её подменили. Трудно объяснить, что именно не так. Кажется, что из сильной женщины выдернули стержень, и она превратилась в мямлю-размазню, которой никогда на моей памяти не была. Повлияла ли на неё так моя болезнь, или случалось что-то другое – не понимаю. От расспросов она уклоняется, норовит тут же перевести разговор на другую тему.
Наконец наступает день выписки. На дворе бушует июль. Я будто выпала из жизни на приличный временной кусок. И не заметила ни окончания весны, ни начала лета…
Собираю свои нехитрые пожитки и жду маму. Без телефона трудно скоординироваться, и я с обеда сижу, глядя в окно, в надежде, что хоть забрать меня она не забудет.
Мама появляется около пяти часов, когда все, кого сегодня выписали, давно разъехались по домам. Но я всё равно ей рада. Надоела больница до чёртиков.
Хочу поскорее оказаться в своей комнате, в тишине и покое. При моём диагнозе выписка не означает выздоровление, впереди ждёт множество запретов, ограничений и усилий, чтобы болезнь отступила и ушла бесследно. Строю планы на ближайшее будущее. И все они непременно связаны с возвращением домой.
Когда двигаемся по дорожке к воротам больницы, сталкиваемся с Инной – девушкой, которая лежала со мной в одной палате.
- Таня, мы торопимся, – мама нервничает, не давая мне перекинуться парой фраз. – В другой раз поговорите.
И всё-таки, с ней определённо что-то не так… Не хочу спорить, но прекратить разговор на полуслове и сразу попрощаться с девушкой не получается.
- Таня, заканчивай скорее, мы опоздаем на электричку! – шипит с раздражением.
Увлечена попытками вежливо свернуть беседу, чтобы девушка не обиделась, а потому не сразу реагирую. Попрощавшись, семеню за мамой, на ходу задавая вопросы.
- Какую ещё электричку? Что ты придумала?
- Ничего не придумала. Мы теперь живём за городом, – говорит вроде бы спокойно, но глаза бегают, что мне совсем не нравится.
Готова поспорить, что это – не моя мама, а какой-то очень неудачный её двойник. Но не мог же человек так измениться за какие-то два месяца!
- Тебе нужен чистый воздух и здоровая деревенская пища. Что тебе делать в городе? – вроде бы правильные вещи говорит, но интонации виноватые, как будто она что-то натворила, но не решается признаться.
И это пугает меня всё больше и больше. Не люблю спешку, терпеть не могу, когда ставят перед фактом, не спросив моего мнения. А тем более в таком принципиальном вопросе, как место жительства.
- Прежде чем ехать за город, мне нужно из дома взять кое-какие вещи. Давай завтра поедем, я хочу немного побыть в тишине, а потом собраться.
- Не надо тебе ничего! – выкрикивает неожиданно громко.
- Мама, я хотя бы телефон заберу наконец-то и конспекты захвачу, чтобы готовиться к экзаменам. Надеюсь, ты помнишь, что мне на конец августа перенесли сессию?
- Не надо ничего брать! – заладила как попугай. – Поехали скорее, а то у меня будут неприятности.
- Неприятности? – останавливаюсь. – Мама, объясни мне, пожалуйста, что происходит. Что за неприятности? Куда ты торопишься, и почему я не могу сегодня вернуться домой? Я не хочу никуда ехать, я устала. А врач сказала, что перегружаться нельзя, нужно побольше отдыхать.
- Вот потому мы и едем за город, – с непривычным раздражением громко выговаривает мама.
Прохожие на неё оборачиваются. Кровь приливает к лицу – стыдно, что мы устроили спектакль у всех на глазах.
- Хорошо, – делаю вид, что соглашаюсь. – За городом где мы будем жить? На какие деньги? – чувствую подвох, но не могу его нащупать.
- Там бесплатно. Всё оплачивает община.
Община? Не помню, чтобы мама увлекалась какими-то сборищами. Во что она влезла, пока я была в больнице?
- Ладно, но поедем туда завтра, – не собираюсь отступать.
Если это то, что я думаю, то надо маму немедленно вытягивать оттуда. Ненавижу сектантов. Они мягко стелют, а потом проблем не оберёшься.
- А сегодня я хочу поваляться в своей кровати, принять душ с солью, которую купила незадолго до больницы, рассортировать конспекты, – говорю безапелляционно.
- Нет больше у тебя своей кровати! – мама повышает голос ещё сильнее. – Всё теперь общее!
Страшная догадка осеняет меня.
- Стоп! Мама, что с нашей квартирой?
Она отвечает не сразу. Сперва мямлит что-то, крутит головой по сторонам в надежде переключить моё внимание на что-то другое. Но потом всё-таки говорит:
- Я её продала.
Почти ожидаемо, но всё равно как гром среди ясного неба.
- Как? Кому? Разве можно было это сделать без моего присутствия и моей подписи?
- Ты уже совершеннолетняя, так что всё можно.
В этом я сомневаюсь, но чёрные нотариусы и не такие финты выделывают.
- И где деньги?
- Какие деньги?
- За квартиру. Ты сказала, что продала её. Значит, у тебя должны быть деньги.
- Так твоё лечение знаешь, как дорого обошлось? – начинает совсем нехарактерно для неё истерить.
Ненавижу ложь! Меня передёргивает.
- Кому оно дорого обошлось? Кому, мама? Хочешь сказать, что ты платила за лекарства?
- А кто же?
- Екатерина Дмитриевна всё купила! Не ты! Где деньги, мама?
Но она не отвечает и начинает на меня нападать в ответ.
- Ты неблагодарная! Я еле вытянула тебя с того света!
- Мама, зачем ты врёшь? – чем больше она распаляется, тем спокойнее с виду я становлюсь.
- Знаешь что? Всё тебе не подходит! Не хочешь со мной в общину? Вот и оставайся одна. И иди куда хочешь! А я спешу на электричку.
Она поворачивается и собирается уходить.
- Что за община, мама?
- Божья община. Для тех, кто по-настоящему верует и любит Бога. Кто жаждет исцеления и просвещения.
О таких сектах я слышала не раз. Они дурят головы людям, обещают им чуть ли не рай земной и потихоньку вынуждают отдавать всё ценное имущество, особенно недвижимость. Как могла моя разумная мама стать жертвой этих мошенников?
Пока раздумываю, её уже и след простыл. Она бросила меня на полном серьёзе, променяв на секту? Стою в растерянности, не знаю, что делать. Голова кружится. Опускаюсь на лавочку и пытаюсь найти какое-то решение. Но в голову, как назло, ничего не лезет. Стараюсь отогнать от себя панику, но она подкрадывается сзади и липкими щупальцами обездвиживает. Слёзы непрерывным потоком катятся по лицу.
- Ты – Таня Казакова? – слышу откуда-то сбоку женский голос и поднимаю глаза.
Дама кажется мне смутно знакомой, но кто она такая, удаётся вспомнить не сразу.
Некоторое время смотрю на женщину с недоумением и надеждой. Мне очень нужна помощь, но разве совершенно посторонний человек согласится помочь, если даже родная мать меня бросила?
Киваю. Кто она? Я точно её видела, но в голове сейчас такой калейдоскоп, что выудить из неё полезную информацию проблематично.
- Ты не узнаёшь меня?
Не знаю, что ответить. И да, и нет…
- Не очень. Но лицо знакомое.
- Меня зовут Людмила Макаровна Шевчук, я – твоя бабушка, – она будто запинается. – По крайней мере, формально и биологически. Мы виделись когда-то в торговом центре, не знаю, правда, сказала ли тебе мама, кто я.
Конечно! Я помню эту женщину! Она ещё нам деньги дала, а я возмущалась, зачем мама их у неё взяла.
- Да, помню, мама мне тогда рассказала о вас.
Судя по тому, что мама говорила, именно эта дама была главным действующим лицом в настойчивых уговорах избавиться от меня, в переоформлении квартиры и угрозах на случай, если мама решит что-то ещё требовать от отца. Вряд ли она проявит ко мне участие. Надежда попросить о помощи гаснет…
Хотя если взглянуть с другой стороны, всё не так уж плохо: они не отказались от финансовой ответственности и отдали маме двухкомнатную квартиру в столице. Пусть в счёт алиментов. Но вряд ли многие залетевшие провинциалки могут на такое рассчитывать.
- Что случилось? Почему ты здесь? Тебя кто-то обидел?
Вот уж точно, она – последний человек, которому я буду жаловаться на маму!
- Меня выписали из больницы. Я маму жду.
Отчасти это правда. Я всё ещё надеюсь, что она одумается и вернётся за мной. Ведь она не может меня вот так бросить? Как бы ей ни задурили голову сектанты, материнский инстинкт у женщины должен быть сильнее!
- А слёзы по какому поводу?
Женщина говорит не зло, а участливо. Возможно, она – мой единственный шанс ночевать сегодня не на улице. Но не могу я подставить маму и рассказать ей правду! Что же делать?
- Просто после болезни я очень нервная и плаксивая стала.
- Валя скоро приедет за тобой? Время-то уже позднее. Ты звонила ей?
- Я телефон дома оставила, – отрицательно мотаю головой.
- Таня, что-то я не понимаю. Тебя выписали из больницы, но ты, вместо того, чтобы дождаться в палате, когда мама заберёт тебя, зачем-то вышла во двор, сидишь тут и слёзы льёшь. Выглядит очень странно. Мама точно придёт за тобой?
- Надеюсь…
- Она знает, что тебя выписали?
- Да…
- Давай так. Я подвезу тебя домой, а ты позвони с моего телефона матери и предупреди, чтобы ехала сразу туда.
И что делать? Как признаться, что нет у меня теперь дома? А ведь квартиру они переписали на маму для меня, чтобы мне было где жить…
Женщина протягивает мне телефон, снимая жестом блокировку.
- Звони и поедем.
Набираю мамин номер. Внутри всё замирает. Больше всего на свете я мечтаю, чтобы она сказала, что ждёт меня за углом или хотя бы на вокзале… Но чуда не случается.
- Мама, ты где?
- Какого чёрта ты звонишь с её номера? – рявкает, не отвечая на мой вопрос. – Настучать на меня решила?
- Ты где? – повторяю в надежде, что она не услышала.
- В электричке еду, почти приехала на место. А ты, предательница, забудь мой номер!
Как только договаривает, сразу бросает трубку. Набираю ещё раз, но она больше не отвечает.
- Ну что? – выжидающе спрашивает Людмила Макаровна.
- Она что-то перепутала, наверное.
- Так почему ты не сказала ей то, что я просила?
- Она за городом.
- А ключи у тебя есть?
Мотаю головой.
Когда я была маленькая, нам в подъезд подбросили котёнка. Он жалобно пищал, тыкался в каждую дверь и с надеждой в глазах бежал за каждым вошедшим в подъезд. Но никто его к себе не брал. Я умоляла маму приютить малыша, но она была непреклонной… Сердце кровью обливалось, когда я думала, каково это – потерять маму и остаться одному в неизвестном месте. Теперь я чувствую себя таким котёнком – брошенным, никому не нужным, без надежды вернуть свою прошлую стабильную жизнь. Все былые проблемы и трагедии кажутся ерундой по сравнению с катастрофой, разыгрывающейся сейчас в моей жизни.
- Ладно, поехали ко мне. Не оставлять же тебя тут.
Она произносит это таким тоном, будто делает мне огромное одолжение, отчего мне становится не по себе. Впрочем, это и есть одолжение с её стороны, а потому не стоит обижаться или удивляться. Альтернативы у меня в данный момент нет. Я ведь даже в общежитие университета не могу поселиться, пока не начнётся учебный год, да и не хочется видеться со знакомыми...
А как вообще жить дальше? Где брать деньги хотя бы на кусок хлеба? Танцы мне на ближайшее время категорически запретили. Ноутбука для работы у меня нет, и я уже совсем не удивлюсь, если его постигла участь моего телефона. На нём было много важной информации. Стараюсь не думать о том, как я её теперь буду восстанавливать. Мне бы для начала определиться с кровом над головой…
Тяжёлые мысли ранят и не дают покоя. Я в западне…
После завтрака одеваюсь. Меня приютили тут на ночь, но пора бы и честь знать. И хотя квартира большая, а бабушка живёт в ней одна, не уверена, что она будет счастлива, если я задержусь тут на дольше.
- Куда собралась? – спрашивает она грозным голосом. – Мать вернулась в город? Ты с ней созвонилась?
- Нет…
- Значит, звони. И будешь тут, пока она не вернётся. Нечего тебе по улицам скитаться после болезни. Побереги здоровье.
Она давит меня тяжёлой энергетикой, заставляет нервничать. Не могу даже в одной комнате с ней находиться. Но выхода нет…
Мамин телефон не отвечает. Сколько я смогу тут жить? Неизвестно. И какой выход из ситуации?
- Я тут кое-какие справки навела, – заявляет мне Людмила Макаровна спустя несколько дней. – Мамаша твоя с работы уволилась, квартиру продала… Что ж ты мне ничего не сказала?
- Я не знала, что уволилась, – всё, что могу сказать в своё оправдание.
- А тебя, стало быть, кинула.
- Я сама не захотела с ней ехать!
- Сама? Предпочла вечно сидеть в больничном дворе и слёзы лить?
Какая же она жестокая и бессердечная! Как она может так говорить?
- Ладно. Будешь жить пока тут. С врачом твоим я поговорила, завтра пойдём в клинику, где ты будешь дальше наблюдаться. Не реви, – замечает мои слёзы. – Прорвёмся. Твой отец – чемпион. Надеюсь, характером ты в него пошла, а не в свою легкомысленную мамашу.
А я и сама не знаю, что хуже – быть непорядочным чемпионом, который бросил дочь в трудный момент и отказался покупать жизненно необходимые лекарства, или легкомысленной и доверчивой дурой.
Словно читая мои мысли, бабушка продолжает:
- Гриша, кстати, сказал, что мать твоя недавно звонила, денег требовала непомерную сумму на твоё лечение.
- Нужно было купить дорогие лекарства, в больнице их бесплатно не давали, а у мамы средств не было.
- Лекарства? На две тысячи в европейской валюте? Что же это за препараты такие?
- Я не знаю, можно посмотреть в выписке, мне врач их оплатила из своего кармана в итоге.
- Посмотрю обязательно, но что-то мне подсказывает, что Валя просто решила его подоить. Можно подумать, что впервые…
Не хочу комментировать. Любопытно, конечно, спросить, что означает последняя фраза, но не решаюсь. Не хочу подставлять и компрометировать маму.