Глава 21
- Я буду вымаливать твоё прощение, пока не простишь, – обещаю тихо и не совсем уверенно.
Молчит. То ли даёт зелёный свет, то ли не решается нагрубить и отказать.
Способна ли она меня понять? И есть ли мне хоть какое-то оправдание? Обстановка располагает к философским размышлениям. Пережитый стресс выворачивает душу и мозг наизнанку.
- Я узнал, что неродной моим родителям, когда был подростком. Достаточно взрослым, чтобы осознать ситуацию, но слишком юным, чтобы спокойно её принять. Мой отец наводил справки о биологической мамаше. Она приехала учиться в столичный университет, а по вечерам подрабатывала в клубе на подтанцовках. Залетела почти сразу, от кого – непонятно. С абортом затянула. То ли денег не было, то ли надеялась шантажировать беременностью своих мужиков. В общем, ничего не вышло. Она родила, сразу написала отказ и оставила ребёнка в роддоме.
Я впервые в жизни рассказываю кому-то историю своего появления на свет. Раньше мне казалось, что если её кто-то узнает, то я умру от стыда. Но мне очень нужно с Таней поделиться всем. Даже самыми неприглядными пунктами моей биографии. Так будет честно.
Я говорю, говорю, а она молчит. Не спит, глаза открыты. Но никак не комментирует.
- Мои родители много лет не могли зачать ребёнка. ЭКО не давало результатов. И они решились меня усыновить. Я даже в доме малютки побыть почти не успел. У отца много связей, меня из роддома сразу отдали родителям. А через год мама забеременела и родила Максима. Говорят, так бывает – стоит отчаявшейся паре усыновить малыша, как случается беременность. Мы с братом никогда не были дружны. То ли из-за небольшой разницы в возрасте по жизни были конкурентами, то ли характеры у обоих поганые. Но дрались мы всегда, сколько себя помню. Кстати, биологическая мать со временем вышла замуж за нормального мужчину. Он небедный, всё у них хорошо, кроме одного – он бесплодный. Тут-то она и вспомнила о брошенном ребёнке. Подробностей не знаю и знать не хочу, мне сказали только, что она пыталась меня отсудить. Но мои меня не отдали.
- Жалеешь? – Таня впервые подаёт голос.
- Нет, что ты. Мне плевать, что я им неродной. Я всегда считал и считаю их своими родителями. Конечно, когда правда раскрылась, у меня крыша слегка поехала. Мой мир тогда был безвозвратно разрушен, и я начал творить всякую дичь… Вдобавок брат стал меня намеренно изводить. Отец запретил рассказывать кому-то, что они меня усыновили, под страхом лишения наследства. И вообще, разговоры об этом дома жёстко пресекались. Поэтому долгое время никто ничего не знал. Я не доверял Максу и прожил несколько лет как на пороховой бочке. Больше всего на свете боялся, что кто-то узнает, что я приёмыш.
- Почему? Что в этом такого?
- Престиж, авторитет, статус. Родной сын бизнесмена такого уровня, как был мой отец, – это почти наверняка его преемник, с такими людьми выгодно отношения налаживать ещё с молодости. А при наличии родного сына у приёмного все перспективы сразу стремятся к нулю.
- Мне этого не понять. Изводить себя из-за какого-то мифического авторитета, по-моему, глупо. Тебя и так все уважали за ум и достижения в университете. Не верю, что какую-то роль играли деньги твоего отца.
- Ну-у. Не так всё просто. Когда сплетни расползлись, то некоторые из моих опасений оправдались. Но, конечно, всё оказалось не так критично, да и теперь те мои страхи кажутся сильно преувеличенными. А тогда разглашение тайны о моём происхождении казалось армагеддоном.
Таня больше никак не комментирует. Жадно разглядываю её. Точёный профиль, идеально ровная горделивая осанка…
- Когда увидел тебя впервые на сцене, меня триггернуло. Я вспомнил свою биологическую мать, её мужчин, которых было, судя по всему, немало… Решил, что ты такая же. Глупо, согласен… Ты мне очень нравилась. Очень. Когда понял это, ты крутила шашни с Эдом.
- Что за чушь? Какие шашни? Не было у меня ничего с ним! Мы всего лишь занимались задачами перед олимпиадой! А когда поняла, что он за мной ухаживает, я от этих занятий отказалась, и после первого этапа послала его к чёрту!
- Поначалу я думал, ты с ним… Потом увидел тебя на сцене… Всё одно к одному. Вдобавок ты оказалась свидетельницей нашего с Максом конфликта и узнала мой самый страшный секрет. Когда поползли слухи, что я – неродной сын моего отца, я был уверен, что это ты растрепала. Может, даже без злого умысла, просто по секрету рассказала Ленке, а та уже разболтала дальше.
- Да ты что! Я же слово дала, что никому не скажу! Поверь, я знаю, что с семейными тайнами не шутят.
Знаю я… Уже знаю, что она ни при чём. А тогда – как дурак попался в западню и повёлся.
- Я решил, что это ты, больше некому. Всё думал, как бы тебе отомстить. Просто идея-фикс у меня была! У меня тогда крыша поехала. До одурения хотел быть с тобой и в то же время ненавидел… Маринка всем растрепала, что мама твоя дворничкой работает, смеяться над тобой стала, я её не тормозил... Поговаривали, что ты влюблена в меня. А потом мы поехали на ту олимпиаду. Валерка затеял глупый спор… Он утверждал, что ты ещё девочка. А я-то был уверен, что ты и Крым, и рым прошла… Поспорили. Два идиота.
- На что-то существенное? – голос звучит глухо, обречённо.
- На курсовую по базам данных. Кто проигрывает, тот делает её за другого. Ну вот. План созрел почти сразу. Я тебя поцеловал, ты ответила. Догадывался, что ты в меня влюблена, предполагал, что сопротивляться не станешь. Утянул в санузел. Я сразу понял, что проиграл спор. И по-честному, надо было остановиться и признать себя проигравшим. Но во мне бурлила жажда мести вперемешку с нежеланием проигрывать. И я сделал то, что сделал. А потом, когда ты приводила себя в порядок, я пошёл ко всем и рассказал. Даже показал доказательство. В итоге настоял на ничьей. Потому что формально на тот момент девочкой ты уже не была. Ковалёв отругал меня последними словами. Я по сей день помню выражение его лица…
Таня молчит. Надеюсь, хотя бы слушает…
Никогда не исповедовался в церкви, даже не представляю, как это выглядит и почему каяться в своих грехах надо именно перед священником, а не, скажем, психиатром. И сейчас моя исповедь предназначается для самого дорогого для меня человека. И от того, согласится ли Таня отпустить мои грехи, зависит вся моя жизнь.
- Хочу, чтобы ты знала, как сильно я раскаиваюсь. Уже тогда на парковке, когда говорил тебе о споре, чувствовал себя мразью. Казалось бы, я был отмщён, о пари и моём фортеле растрепали по универу. Мы были квиты, но на душе было мерзко… Я так хотел быть с тобой, особенно после того, как понял, что ты вовсе не такая, как моя биологическая мамаша! Проклинал себя за тот спор и за то, что обидел тебя. Многое готов был отдать, чтобы отмотать время назад и всё переиграть или как-то исправить. Неоднократно порывался попросить у тебя прощения, но каждый раз одёргивал себя, не мог простить, что ты растрепала всем мою тайну…
- Как у вас, мажоров, всё просто. Захотел – назначил виновной, втоптал в грязь и пошёл дальше с чувством полного удовлетворения…
- Не было никакого удовлетворения. Были муки совести, презрение к себе и боль от невозможности быть с тобой. Какого чёрта я всё это натворил? Не знаю… Идиот потому что. Выдумал себе какие-то несерьёзные ценности, заставил себя поверить в их значимость… А на кой мне авторитет и почитание других, если я сам себя презирал? Но до меня это дошло слишком поздно… Тогда у меня не было других подозреваемых в крахе моего величия, кроме тебя. Я был слепым дураком. Казалось, что всё однозначно. Мою тайну знали только домашние и ты. Я был уверен, что Макс не станет трепать языком, опасаясь оказаться в опале у отца. Оставалась только ты.
Молчит… Лучше бы кричала, злилась, обвиняла меня… Я мог бы защищаться. А выворачивать душу, не чувствуя отклика… Тяжело…
- Самое мерзкое, что растрепал всё-таки он. Но я узнал об этом только недавно. Красиво всё провернул, гад. Оказалось, что Макс видел, как я с тобой разговаривал тогда в клубе. Знал, что я тебе это с рук не спущу и отомщу. Всё разыграл как по нотам. Просчитал меня, как опытный шахматист, хотя никогда не любил эту игру. Да он даже в стратегии на компьютере не играл, потому что они ему не давались! А тут – наблюдал, потирая руки, как я попал в его ловушку и творил дичь, а потом рассказал отцу о том, как я тебя обидел. Тот, естественно, наказал меня, лишив наследства. К тому времени чувство вины меня уже загрызло окончательно, поэтому я просто принял его решение и даже спорить не пытался. Очень удивился, что эту компанию папа оставил мне. А когда посмотрел отчёты за последний год, то понял, что это тоже элемент наказания.
Усмехаюсь. Нелегко признаваться в своих неудачах. И ещё труднее принять и озвучить, что меня провёл мой младший брат, которого я всегда считал не способным ни на что дельное.
- Таня, догадываюсь, что ты считаешь меня бездушным чудовищем. Дай мне ещё один шанс, пожалуйста. Я очень виноват перед тобой. Но позволь мне реабилитироваться и заслужить твоё прощение. Пожалуйста…
И снова не отвечает…
- Марк, я устала. Подай мне, пожалуйста, ходунки. Мне нужно в санузел.
Вскакиваю.
- Я тебя отнесу.
- Нет, Марк. Зачем? Я сама…
- Врач сказал не нагружать сегодня ноги.
- Марк, но это же несерьёзно…
- Серьёзно. Давай, держись, – откидываю одеяло, пытаюсь удобно ухватить Таню руками.
- Что ты делаешь? – пытается прикрыть оголившиеся ноги.
Я сегодня уже носил её. Но тогда нас разделяли толстые слои лыжных комбинезонов. А сейчас она в трусиках и футболке. Всё совершенно невинно, но её близость, соприкосновение с открытыми участками кожи и запах сводят с ума. Сколько лет прошло, а я помню, как с ней было хорошо…
Прижимаю к себе. Таня обхватывает рукой мою шею. Теряю связь с реальностью. Она моя… Не выпущу из рук, не отпущу, никому её не отдам…
Встречаемся взглядами. С разгона влетаю в стену… Вдребезги разбиваюсь. Тону… Невыносимая пытка – быть так близко и так далеко от любимой.
- Марк, поставь меня, пожалуйста, и выйди.
Сам не замечаю, как оказываюсь с ней в санузле.
- Тебе точно не нужна моя помощь?
- Не надо делать из меня немощную, ладно? Повреждение связок – это не смертельно.
Ей смешно, а я никак не могу заставить себя разомкнуть руки и отпустить.
- Я за дверью подожду. Если что – зови, – наконец нахожу в себе силы выйти.
Звучит глупо. Я хорошо запомнил слова врача. Тане повезло – серьёзных повреждений нет. А растянутые связки могут доставлять беспокойство долго, но ходить она может. Я готов её на руках носить… Только нужно ли это ей?
Прислушиваюсь к происходящему внутри. Стук сердца заглушает все звуки. Знаю, что неизлечимо болен Таней и похож на маньяка-безумца. Но ничего поделать с собой не могу. Внутри всё дрожит, похоть носится по кровеносной системе с бешеной скоростью. Пережитый сегодня стресс в сотни раз усиливает остроту ощущений.
Как только дверь приоткрывается, делаю шаг вперёд и снова подхватываю девушку на руки. Она не сопротивляется и молча позволяет вернуть её в исходную точку – на кровать.
Она моя… Тормоза отключаются, подчиняюсь животным инстинктам. Не давая укрыться, нависаю сверху. Медленно глажу бедро, забираюсь под футболку. Я помню, какое красивое у Тани тело, и сейчас перед глазами я вижу именно его, мысленно визуализирую движение руки.
- Танюша, я люблю тебя… Люблю…
Ласкаю рукой, касаюсь губами ключиц, шеи, губ… Пытаюсь углубить поцелуй, отчаянно надеясь получить какой-то отклик…
И я его получаю.