Глава 13. Не убежать

В интернете говорят, что жизнь с загипсованной рукой не так сложна и к этому быстро привыкаешь. Кто-то даже писать левой рукой научился! Но, видимо, это были люди более терпеливые и более склонные к смирению, чем Ларин бешеный сосед.

За первую неделю жизни с загипсованным Миреком Лара выучила больше чешских матов, чем за все свое пребывание в Праге. Он постоянно злился, психовал, когда что-то не получалось, но помощь принимал только в самых исключительных случаях: например, примотать скотчем пакет на гипс перед душем. Все остальное старался делать сам.

Ларе, если честно, даже было немного жаль, что он оказался таким гордым и самостоятельным: в голову против воли лезли фантазии о том, как Мирек просит её помочь ему снять футболку — и она совершенно легально, без всякого эротического подтекста, скользит ладонями по смуглой коже с причудливой вязью татуировок и любуется его поджарым торсом.

— Я иду в прачечную, — крикнула она, постучав в соседскую дверь, за которой гремела музыка. — Могу взять твои вещи.

Музыка резко выключилась, на пороге вырос злющий Мирек. Лара уже и забыла, когда он улыбался в последний раз. Как будто нахмуренные брови и поджатые губы приросли к его лицу.

— Что? — неприветливо спросил он.

— Я пошла стирать вещи, могу взять твои. Мне не сложно.

— Нет! Я сам.

— Будешь одной рукой развешивать? — не удержалась Лара.

— Буду!

— Кстати, — она посмотрела на недельную щетину, с которой Мирек выглядел похожим на пирата. — Не хочешь побриться?

— Левой рукой?

— Я могла бы помочь, — осторожно предложила Лара, но Мирек бешено сверкнул глазами.

— Не надо! — зло прорычал он. — Не надо меня жалеть! Хочешь помочь — подрочи! А то левой рукой неудобно.

И захлопнул дверь.

— Хамло трамвайное, — пробормотала себе под нос Лара. — И слова-то какие на русском выучил. Откуда что берется…

А вечером пришел Тонда. Лара с ним столкнулась, когда пошла на кухню. Оба застыли и только молча смотрели друг на друга, ошарашенно хлопая глазами. И студент, видя свою преподавательницу в домашних штанах и футболке с пандой, и она сама — ведь до этого никто не был в курсе, что они с Мирком соседи.

Неловкую паузу прервал сам Мирек, вышедший из комнаты и буркнувший:

— Tonda nikomu to neřekne, že jo??[25] — и остро посмотрел на друга.

Тот часто закивал головой, все еще таращась на смущенную Лару.

— Не скажу, не скажу! А Никча ведь говорила, что у тебя кто-то заселился в соседнюю комнату, но я и не думал…

— Sklapni![26] — рявкнул Мирек.

— Лариса Дмитриевна, я в любом случае рад вас видеть! — Тонда наконец пришел в себя и сверкнул своей привычной улыбкой, но Мирек не дал ему продолжить беседу и утащил в ванную. Ларе было очень любопытно, что они делают, потому что там шумела вода и поминутно раздавались взрывы смеха. Но когда Мирек появился свежевыбритым — всего лишь с парой царапин — стала ясна причина срочного вызова друга. Значит, от Лары он помощь принимать не готов, а от Антона — пожалуйста! Что ж, вполне понятно, хоть и немного обидно.

Лара ушла к себе в комнату. Со вздохом включила свет. Недавно перевели часы на осеннее время, и теперь темнело раньше. А дальше будет все раньше и раньше…

Короткие холодные дни и длинные темные ночи. Самое нелюбимое время года.

Из невеселых размышлений её вырвал стук в дверь. Это был Антон.

— Лариса Дмитриевна, пойдемте к нам чай пить.

— Антон, — замялась она, — мне и так хватает неловких ситуаций с этим совместным проживанием. Еще и посиделки с вами устраивать…

— А что тут такого? — очень натурально удивился он. — Вы же не в одной комнате живете с Миреком. Пойдемте, ну пожалуйста! Я хоть на русском поговорю, а то кроме мамы и общаться на нем не с кем.

Скорее всего он преувеличивал, но Ларе и самой ужасно хотелось поговорить на родном языке, не контролируя каждое свое слово, как это приходилось делать на занятиях. С Миреком было попроще, но не то чтобы они как-то много разговаривали.

За исключением той странной поездки в больницу, когда им было так свободно и интересно друг с другом.

— Пойдем! — решилась она, выключая в комнате свет.

И не пожалела.

Антон был невероятно обаятелен и разговорчив, за счет этого всем в его присутствии было невероятно легко общаться. Всем троим. Но через некоторое время Мирек остался за бортом, а Лара и Антон, перебивая друг друга, обсуждали Екатеринбург. Оказалось, что у студента там живут бабушка и дедушка, и он раз в год туда старается ездить вместе с мамой.

— Обожаю гулять на Вайнера! — с горящими глазами рассказывал Антон. — Особенно когда там музыканты играют!

— А ты на Высоцком был? — махала руками Лара. — Там такой вид обалденный…

— Обижаете! Конечно, был! А вы в УрГУ работаете?

— Ну да, только он уже давно УрФУ называется — Уральский Федеральный университет.

— А я не знал. Бабушка его УрГУ все время называет, там их соседка преподает.

— Да ты что!

Вот вроде и не скучала Лара по родному городу, но как только услышала знакомые названия, будто открыли шлюзы, и речь полилась нескончаемым потоком.

Уже одно то, что Антон бывал в Екатеринбурге, сделало его вдруг таким близким, что Лара совсем позабыла про преподавательскую субординацию. Только упорное «вы», которого держался Антон, не позволяло разговору окончательно перейти в дружескую болтовню.

Но вдруг Мирек, перебив Тонду, резко и быстро заговорил на чешском. Тот, усмехнувшись, что-то ему ответил — причем Лара, хотя и неплохо уже понимала этот язык, не разобрала ни слова.

Повисла неловкая пауза.

— Спасибо за беседу, Лариса Дмитриевна, — обратился вдруг к ней Тонда. — Мне уже пора идти. Дела! Но было очень приятно с вами поговорить!

— Да, Антон, мне тоже! Оказывается, мы с тобой практически земляки, — кивнула Лара, с подозрением поглядывая на Мирека. То, что именно он приложил руку к внезапным «делам» друга, было ясно как Божий день. Вот вредный! И сам с ней толком не общается, и с Антоном ей не дает нормально поговорить.

— Буду рада тебя увидеть еще раз, — улыбнулась она Тонде, с удовлетворением заметив, как на скулах Мирека заиграли желваки. — И спасибо за чай, ребята.

А на следующий день Мирек постучался к ней в комнату.

— Что ты хотел? — Лара скрестила руки на груди и строго на него посмотрела.

— Хотел спросить, — Мирек, ничуть не напугавшись её «учительского» вида, ответил ей прямым взглядом: — Пойдешь со мной завтра на кладбище?

— Куда?! — Лара не поверила своим ушам и подумала, что, может быть, он просто спутал слова. — Кладбище — это такое место, где люди похоронены, где могилы.

— Ну да, — кивнул Мирек, явно не видевший в этом проблемы.

— А зачем? — осторожно уточнила Лара.

— Завтра Душички, — он сказал это с таким видом, будто это все объясняло, но увидев озадаченное Ларино лицо, добавил: — Такой день, когда люди вспоминают про своих умерших близких, приносят на могилы цветы и зажигают свечки.

— Родительский день! Вот теперь поняла! — облегченно выдохнула Лара, а то она уже начала подозревать Мирка бог знает в чем. — А зачем тебе я?

Она ожидала, как обычно, короткого ответа, но Мирек вдруг пустился в объяснения:

— Там могила прабабушки и прадедушки, обычно бабушка с мамой приезжают и мы вместе идем, но бабушка заболела. Меня попросили одного сходить, а там нужно и венок нести, и цветы, и лампаду.

— А про руку ты им ничего не сказал? — понимающе кивнула Лара.

Мирек хмыкнул.

— Так ты пойдешь со мной?

— Пойду.

Лара не любила кладбища: от фотографий на гранитных плитах у нее по позвоночнику бежал неприятный холодок, а от короткой черточки между двумя датами ее накрывало беспомощностью и безысходностью. Но отказать Миреку она не могла.

В конце концов это не только дружеская помощь человеку, у которого загипсована одна рука, но и возможность ближе познакомиться с культурой страны, где она живет!

* * *

Второго ноября часов в пять они поехали на Ольшанское кладбище. По отдельности. Делая вид, что не знакомы — Лара на этом настояла. Не то чтобы в этом огромном студенческом муравейнике на нее кто-то обращал внимание, но перестраховаться стоило. Не надо, чтобы кто-то еще, кроме Антона, был в курсе, что у нее с Миреком не совсем обычные отношения.

Лару удивляло многое: и то, что они едут вечером (какой ненормальный поедет к могиле в темноте?), и то, что кладбище оказалось в центре и выглядело больше похожим на старинный городской парк, чем на кладбище. Они купили, отстояв немаленькую очередь, красивый венок из хвои и белые хризантемы. Лампада — закрытый светильник из красного стекла — была у Мирека с собой.

Лара хотела о многом его расспросить: о традициях чешского родительского дня, о том, почему его родственники похоронены на таком шикарном кладбище в центре Праги, о том, как и когда они будут зажигать лампаду, но почему-то язык не поворачивался. И просто молчала.

А когда, вместе с огромным потоком людей, они сделали шаг за ворота, у Лары замерло сердце. И — как бы странно это ни было — от восторга. Казалось, что вокруг все покрыто теплыми мерцающими огоньками. Как в сказочном лесу! Очертания плит расплывались в сгущающихся сумерках, их как будто не было, и зажженные лампады словно висели над землей.

— Как… — Лара хотела сказать «красиво», но замолчала, понимая полную неуместность этого слова.

— Это правда красиво, — понял её Мирек. — Я поэтому люблю приходить на Душички вечером. Это грустно. И красиво.

Пока они шли к могиле его родственников, Лара вертела головой, стараясь разглядеть все вокруг. Может, дело в сегодняшнем празднике, но атмосфера на этом кладбище не была ни тягостной, ни безысходной. Как там у Пушкина? «Мне грустно и легко, печаль моя светла». Вот и лица людей, возлагающих цветы и зажигающих лампадки, были такими же светлыми. И от этого почему-то щипало глаза.

— О! — Лара не смогла сдержать удивленного возгласа, когда они остановились возле огромного надгробия с надписью «Rodina Duškova», а по обеим сторонам были написаны имена. Много имен.

— Здесь твои прабабушка и прадедушка?

— Да, и их родители, и родители их родителей…

Лара присмотрелась: возле самой первой фамилии стояла дата смерти 1906 год.

Ничего себе.

— А кем он был?

— Франтишэк Душэк? Предприниматель, строительством занимался. А еще был евреем, может, поэтому тут похоронен. На Ольшанском кладбище очень большая еврейская часть. Есть и русская часть, там ваши солдаты похоронены и какие-то писатели. Если хочешь, потом сходим.

Лара неопределенно дернула плечом. Может, потом, в другой день. Сейчас ей точно не хотелось никуда идти. Хотелось остаться рядом с Миреком и отдать дань памяти его давно умершим родственникам.

Мирек хотел было сразу положить цветы, но Лара замотала головой и достала из сумки бутылку с водой и тряпочку. Так и знала, что он даже не подумает о том, что плиту стоит вначале помыть, а потом уже класть венок.

Мирек уважительно хмыкнул и подождал, пока Лара протрет могилу от пыли и сухих листьев. Кстати, их было не так много, видно было, что за порядком тут следят.

Они поставили вазу с цветами, положили рядом венок, зажгли лампаду, и оба замерли, неотрывно глядя на мерцающий огонек.

В душе разливалось тепло и умиротворение. И неожиданно вспомнился дедушка, который умер два года назад. И хотя он был похоронен в тысячах километров отсюда — на полузаброшенном деревенском кладбище, среди высоких берез — Ларе вдруг показалось, что эти цветы она положила и ему. И чуть ли не впервые вспомнила о любимом деде без боли, а с благодарностью.

Лара не понимала, почему Мирек неожиданно пустил её в ту часть жизни, куда идрузей не всегда допускают. Ведь мог бы позвать с собой Тонду, тот бы явно не отказался помочь. Но зачем-то позвал её.

И никуда было не деться от мысли, что если их поцелуй она и сможет когда-то забыть, то вот этот вечер, полный молчания и огней, из памяти выбросить не удастся.

Мирек сделал шаг назад и сфотографировал могилу.

— Для бабушки, — пояснил он. — Она хочет знать, если я все правильно сделал.

Первый раз не приехала на могилу своих родителей.

— Она из Праги, получается?

— Да, мама забрала её к себе в прошлом году, когда ноги у бабушки стали болеть.

— Значит, ты наполовину пражак, — подколола его Лара. — По маме.

— Neee, — усмехнулся Мирек, — jsem Moravák[27].

Лара хотела еще что-то сказать, но вдруг лицо обожгло ледяным порывом ветра.

Она поежилась, пытаясь плотнее запахнуть неудобное пальто, и ощутила мелкие холодные капли.

— Дождь?!

— Похоже.

— Не было же в прогнозе! — возмутилась Лара, прекрасно понимая всю бессмысленность своего негодования. Погода в Праге была так переменчива, что прогноз погоды больше походил на предсказание будущего по картам. С той же степенью надежности.

— Подождем или пойдем?

— Побежим!

До остановки было не так далеко, и был шанс добраться до автобуса раньше, чем дождь разойдется в полную силу, став полноценным ноябрьским ливнем.

Но закон подлости в этот раз сработал на максимум: с неба хлынуло именно в тот момент, когда они пробежали ровно половину пути. Язык не поворачивался назвать это светопреставление дождем: казалось, что кто-то сверху просто опрокинул на них ведро ледяной воды.

— А-а-а-а! — взвизгнула Лара, ощутив, как за шиворотом тут же стало мокро и холодно. — Зонтик есть?

— Нет! — Мирек уже сдирал с себя свою навороченную непромокаемую куртку и пытался завернуть в неё Лару. Одной рукой это получалось плохо, особенно учитывая то, что Лара активно сопротивлялась.

— Мирек, с ума сошел? У тебя гипс!

— Srát na to![28] — прорычал он, оставшись в одной футболке.

— Но…

— Лара! — потеряв терпение, рявкнул Мирек, и она неожиданно послушалась: натянула прямо на пальто куртку, которая все равно не сошлась на груди, и они побежали к остановке.

Лара проклинала себя за то, что надела сегодня эти дурацкие ботильоны на каблуке. Просто в кроссовках было уже реально холодно, ноги подмерзали, и показалось, что с задачей пройти на каблуках до кладбища и обратно она справится.

Но именно пройти! Бегать она в них точно не планировала, тем более под дождем.

Каблуки проскальзывали на мокрых камнях, она дважды чуть не подвернула ногу, а ливень все не прекращался — стоял стеной. Когда они влезли в автобус, с обоих текло так, будто они искупались прямо в одежде. У Лары хотя бы спина осталась сухой, благодаря куртке Мирека, он же — в одной футболке — промок насквозь. С волос у обоих текла вода, лица были мокрые, и Лара очень надеялась, что она не выглядит сейчас как панда из-за растекшейся туши.

— Ты почему капюшон не надела? — спросил Мирек, стуча зубами.

— Не подумала, — призналась Лара, чувствуя себя идиоткой. Не только от того, что затупила с капюшоном, но и от того, что стояла сейчас и не могла оторвать от него взгляда. Смотрела. На все смотрела. И на слипшиеся стрелочками ресницы, и на закрутившиеся кольцами волосы, и на мокрую футболку, обрисовывающую рельеф груди. Смуглая кожа покрылась мурашками, повязка, на которой держалась рука, напоминала тряпку, и гипс явно намок. Господи, хоть бы он не заболел!

— Тебе холодно? — дрогнул голос у Лары.

— Нет, — он попытался растянуть в улыбке посиневшие губы и протянул ей руку: — Вот потрогай.

Лара машинально сжала его на удивление горячую ладонь и… и не смогла отпустить. Она тоже замерзла, всё тело била дрожь, а из руки Мирека будто текло сильное успокаивающее тепло. И было легче. Так они и стояли, неловко держась за руки, как два подростка. Смотрели при этом, что характерно, в разные стороны.

А когда автобус подъехал к их остановке, Лара, попытавшись сделать вид, что ничего не произошло, независимо выдернула руку и метнулась к открывшейся двери. Шаг вниз, скользкая ступенька, подвернувшийся каблук…

И обнаружила себя уже сидящей в луже у автобуса.

Мирек больно дернул её за локоть, поднимая и оттаскивая подальше от дороги.

— V pořádku?[29]

— Да. Нет, — сбивчиво ответила Лара, пытаясь понять, что не так. Ничего не болит вроде, удачно как упала! Но что-то мешает все равно. — Твою мать!

Она наконец поняла. Один каблук отломился почти полностью, и поэтому казалось, что она хромает. Гребаные ботильоны. Гребаные каблуки. Гребаный дождь.

Но сил злиться уже не было. И они молча поковыляли к общежитию. Лара молилась, чтобы в этой грязной и мокрой, как курица, девушке, которой она сейчас была, никто не опознал молодого преподавателя. Но на улице из-за дождя было довольно безлюдно, и к тому же темно, так что переживала она зря.

Только вахтерша поохала, и несколько девушек в коридоре проводили Лару сочувственным, а Мирка однозначно оценивающим взглядом. Ну и плевать.

— Снимаем все тут, — скомандовал Мирек, когда они ввалились в их коридор.

— Да, — без задней мысли согласилась с ним Лара, — чтобы грязь в комнаты не тащить.

Она с омерзением стянула с ног две бесформенные мокрые тряпки, бывшие когда-то замшевыми ботильонами, сбросила с плеч куртку Мирека, свое пальто, насквозь промокшее на груди, и влажный свитер, отчетливо пахнущий мокрой шерстью. Поежилась, оставшись лишь в тонкой футболке. Мирек в это время избавился от кроссовок и пытался расстегнуть джинсы.

Надо же, справился. И молнию вниз сам потянул, вот только снять одной рукой тяжелые, мокрые, прилипшие к ногам штаны было нереально. И они оба это понимали.

Лара молча шагнула к нему. И, не давая себе времени подумать, потянула вниз джинсы. Мокрая ткань поддавалась с трудом, она буквально сдирала с него эту тряпку, упорно отводя глаза в сторону. И все же нет-нет да и цепляла взглядом что-то.

Полоску темных волос на плоском животе. Черные трусы с широкой оранжевой резинкой, которую она уже как-то видела, когда он наклонялся за чем-то на кухне.

Сильные бедра.

Когда штаны оказались на щиколотках, Мирек уже справился сам. И невозможно было не заметить, что его трусы при этом совершенно однозначно натянулись спереди.

— Спасибо, — его голос звучал так низко и хрипло, что по позвоночнику у Лары побежали мурашки, а низ живота обволокло горячей лавой и тяжело, сладко потянуло.

Не исключено, что это просто стек вниз расплавившийся Ларин мозг, иначе как еще объяснить тот факт, что она продолжила раздеваться прямо тут, в коридоре? А не в своей комнате, куда давно могла убежать.

Взяла и тоже сняла свои грязные, насквозь промокшие джинсы, оставшись в светлых, довольно целомудренных трусиках. Тоже скорее мокрых, чем сухих.

Поймала совершенно безумный потемневший взгляд зеленых глаз, и вдруг ее как обожгло. Черт! Что она делает?!

Лара вспыхнула и уже готова была метнуться к себе в комнату, но тут Мирек щелкнул выключателем, и в коридоре стало так темно, что они едва видели очертания друг друга.

— Laro. — Его шепот — тихий, порочный — околдовывал, лишал воли. — Pomoz mi s tim tričkem[30].

Это все было каким-то нереальным. И мокрое, дрожащее от холода тело, и пустая горячая голова, и эта просьба родом из её постыдных фантазий, и плотная темнота, окутывающая их со всех сторон. Будто бы во сне, Лара протянула вперед руки и схватилась за холодную мокрую футболку, по сравнению с которой её руки казались обжигающе горячими. Потянула её наверх, а потом аккуратно, действуя на ощупь, высвободила загипсованную руку. Дальше Мирек справился сам, отбросив куда-то мокрый ком ткани. И замер, дыша горячо и прерывисто.

Их обоих трясло, как под напряжением, и непонятно, кто дернулся первый, но уже через мгновение они вжались друг в друга так плотно, насколько позволяла загипсованная рука Мирека. Прохладная влажная кожа, жесткие волоски на мужских ногах, которые прижимались к ее голым бедрам, её руки на его плечах, его рука, стиснувшая её ягодицы… И осторожное прикосновение к шее горячих губ, как последний толчок перед тем, как, раскинув руки, полететь в бездонную пропасть.