Глава 23. Румянец

Остаток выходных Грандины (а вместе с ними и Медея) посвятили домашним хлопотам — уборка, стирка, готовка… Шитьё почти полностью было вверено л’утэ, и те, ведя между собой какие-то разговоры, сновали по расстеленной ткани туда-сюда (Лу веритарчесса переселила в но’дьюл, чтобы у неё появились лапки). Мадам Катрина беспокоилась, что ёжики коготками наделают затяжек на материи, но потом сама увидела, что всё в порядке, расслабилась и ушла заводить тесто на пирожки.

Неделя до бала выдалась солнечной, оправдывая приближение праздника Вешнего Тепла. Растаяли последние остатки снега, высохла грязь, и из земли показалась первая молоденькая трава. На деревьях и кустарниках набухли почки, а кое-где уже появились и даже начали раскрываться первые бутоны.

Весна уверенно вступила в свои права, радуя глаз яркими красками и лаская тёплым ветерком. Всё чаще горожане открывали окна настежь, впуская в квартиры её дуновение.

В понедельник с раннего утра в офис веритарчеров явился Густав и вручил Бьен «Шапо Клячку».

— Что такое? — удивилась девушка.

— Посмотрите, в самом внизу, — ответил аксиомант.

Бьен послушно развернула газету. Рэм встал за спиной сестры и вытянул шею, чтобы тоже прочитать.

Прогноз погоды, радостные напоминания о наступлении весны (вдруг кто-нибудь пропустил это событие?), статья об общественных садах и парках, а под ними маленькая заметка в рамочке — всего несколько предложений. Её автор выражал сожаления, что редкий природный огненный тон волос вышел из моды и потому рыжекудрые красавицы почти все поголовно скупают парики или краску и меняют «имидж».

Автором ожидаемо значился Липко Мёд.

— Это что же…

— Оправдание, ситуайена Грандин. Липко Мёд оправдывает свои предыдущие печатные заявления о проклятии безбрачия рыжеволосых.

— До редакции газеты добрался Сантуар? — догадалась Бьен.

— Можно и так сказать. После изучения силуэта ситуайену Элюдэру сделали внушение, объяснив, какими бывают последствия «невинных» домыслов. Однако он вывернул по-своему: опубликовал заказанное оправдание, поместив его там, куда не каждый читатель заглянет, да ещё и шрифт уменьшил, будто это объявление.

— Вот проныра, чёрт его побери! — возмутился Рэм. — А можно ему штраф выписать?

— За что? Он выполнил все переданные ему рекомендации. К сожалению, точных форм для документации такого рода не существует, потому что «каждый случай индивидуален», — процитировал Густав.

Рэм засопел.

— И часто у вас такое? — спросил он.

Круадевер хмыкнул.

— Постоянно.

— Расспрашивать ситуайена Элюдэра о Липко Мёде бесполезно, — сказала Бьен.

— Увы. На балу придётся вычислять его или её по наитию, — Густав немного помолчал. — Ситуайена Грандин, вы умеете танцевать?

— Бестактный вопрос. Естественно, умею.

— Простите, я должен был спросить. Потому что на балу обязательно придётся танцевать. А как давно вы практиковались?

Бьен вынужденно признала, что прошло уже довольно много времени с того момента, когда она танцевала в последний раз.

— К сожалению, это будет заметно. Хорошо бы порепетировать…

Бьен с этим согласилась, но начала с того, что попросила о помощи Рэма, — и ничего толком не получилось: братишка танцевать не любил, танцевал не очень хорошо и вообще изнылся. А ещё нужно было найти подходящее место для практики. Не вальсировать же в проходной, на радость мадам Салвин и прочим сплетницам!

Общественный танцевальный зал не подходил по той самой причине, что он был общественный. Просить бабушку о разрешении репетировать в её доме отказалась сама Бьен: во-первых, она была уверена в отказе, во-вторых, её последний визит в компании аксиоманта и так наверняка породил ворох пересудов среди бабушкиной прислуги. От приглашения в особняк Круадеверов веритарчесса тоже отказалась — наотрез, всё из-за тех же возможных сплетен. Рэму, кстати, этот вариант понравился больше остальных, и Грандин-младший попытался убедить сестру, выразив согласие присутствовать в качестве компаньона, но Бьен стояла на своём; потакать любопытству брата ценой досужей болтовни посторонних людей она не желала.

— Угораздило же связаться с благовоспитанной колдуньей, — беззлобно ворчал Густав. Рэм его добродушия не разделял, но помалкивал. — На самом деле, вы, безусловно, правы в своей осторожности, ситуайена Грандин.

— Я знаю, — съязвила Бьен. — И что делать?

— На самом деле, можно репетировать и здесь, — просветитель обошёл офис по периметру, словно измеряя. — Сдвинуть мебель к стенам не проблема, как и вернуть на свои места.

— И вы будете применять аксиомантию по десять раз на дню? Нашу службу никто не отменял, — напомнила Бьен.

— Как и мою, ситуайена Грандин. Вечера у вас свободны?

— Эй! — Рэм возмущённо подпрыгнул. — Ситуайен Круадевер, помните о приличиях!

— Помню, ситуайен Грандин. Вы же согласитесь присутствовать?

Рэму не очень-то хотелось тратить свободное время на то, чтобы наблюдать репетиции танцев, но оставлять сестру наедине с аксиомантом ему не хотелось ещё сильнее.

Следующей во весь рост ожидаемо встала проблема… роста: Круадевер был значительно выше своей дамы, и, чтобы танцевать с ним, Бьен пришлось приноравливаться. Туфли на каблуках не особенно изменили положение.

— Нет, так не пойдёт, — Густав остановился, самыми кончиками пальцев взял Бьен за подбородок и бережно заставил её поднять голову выше. — Вы должны смотреть партнёру в глаза, а не высчитывать шаги.

Бьен посмотрела ему в глаза и мгновенно залилась краской.

— Это несколько неудобно, учитывая разницу в росте.

— Понимаю. Но всё же, не смотрите себе под ноги. Не напрягайтесь, позвольте себя вести. Доверьтесь мне.

Бьен вздохнула, кивнула и постаралась расслабиться.

Постепенно неловкость отступила, и танцевальное дело пошло на лад.

— Скажите, ситуайена Грандин, я и в самом деле вас раздражаю? — во вторник спросил Густав, выбрав момент, когда Рэм на минутку поднялся в квартиру («по важному делу!»).

Бьен опешила, но почти сразу вспомнила, что Круадевера в этом упрекнул Лис.

— Иногда при беседах с вами создаётся ощущение, что вы кичитесь своими знаниями и опытом, — ответила она. — Это да, несколько раздражает.

— Поделом мне! — он бархатисто рассмеялся. — Каюсь, сам порой думаю, что знаю лучше, что и как надо делать. А по Правде — надо укрощать своё зазнайство. Поэтому не стесняйтесь меня одёргивать, мне это на пользу.

— Я запомню.

— Прошу прощения за нескромный вопрос, — понизив голос, произнёс Густав после очередного поворота. — Скажите, ваше сердце… занято?

— Нет.

Ответ вырвался у Бьен прежде, чем она осознала, что это не-Правда.

Густав на миг прикрыл глаза.

— Мне следовало спросить вас раньше. Поэтому вы стараетесь испытывать ко мне неприязнь, ситуайена Грандин.

— Вам захотелось ухаживать за мной потому, что я не похожа на барышень Общества, — сказала Бьен, чувствуя, как горят щёки.

Это должен был быть вопрос, но получилось странное утверждение — как будто бы Правдивое… и всё же не совсем.

— Разве вы должны быть на кого-то похожи или непохожи, чтобы быть особенной?..

Бьен остановилась и вскинула руку.

— Не надо. Разговор становится опасным, ситуайен Круадевер.

— Как пожелаете, ситуайена Грандин, — он поклонился, а когда выпрямился, по его лицу ничего нельзя было прочесть — воплощённая сдержанность. — Продолжим? Обещаю, больше ни одного нескромного вопроса.

Обещание он сдержал. К тому же, вернулся Рэм и бодро поинтересовался, когда они натанцуются, а то мадам Катрина испекла булочки и ждёт всех к чаю.

На этом вторничная репетиция закончилась.

Кроме танцев, Густав (также по вечерам) предложил Бьен несколько уроков настоящей аксиомантии («на случай, если на балу придётся вступить в схватку»). Поначалу вызвавшие у веритарчессы воодушевление, вскоре они немало её разочаровали: оказалось, что у аксиомантов всё как в школе — никаких отступлений от образца, всё должно непременно соответствовать правилам и чётко выверенным формам. Каждый инструмент — строго для своего дела (и никакого баловства с пауками!). Когда Бьен предположила, что можно чертать не только карандашом или чернилами на бумаге, но, к примеру, ещё и выцарапывать на дощечке с помощью иглы, Густав объяснил, что за это ей бы сделали выговор.

То, что сделала Бьен, уничтожив чертей в офисе продажниц, — недопустимо, поскольку был велик риск, что она остудится.

— И пусть бы сотни чертей расползлись по дому?! Хороши у вас правила! Тоже мне, Правдолюбы! — веритарчесса гневно фыркнула.

— Таковы правила, — серьёзно ответил аксиомант. — Отступления от существующей формы непозволительны. Правда должна быть незыблема. Если она меняется и поддаётся, как её возможно противопоставить не-Правде?

— Так-то оно так, но…

— Я понимаю, — мягче добавил Густав.

— Если так взыскательно обстоит дело обучения аксиомантии, я никогда не получу лицензию, — буркнула Бьен.

— А вы планируете? — Густав глянул на неё с интересом.

— Когда-нибудь. Может быть.

На более точном ответе Круадевер настаивать не стал, хотя было видно, что ему хочется это сделать.

От мадам Фрайду по-прежнему не было ни весточки; биншш-ит словно сквозь землю провалилась. Во вторник Круадевер и Подстрочник, прихватив с собой Рэма, посетили заведение Филиппы и узнали у Жака, что Тортуозы Вправду привезли хозяйку, но затем она исчезла из собственной кухни вместе с ёжиком. «Будто её черти унесли».

— Очень даже вероятно, что так оно и было, — сказала Бьен. — И ничего нельзя сделать?

— Пока — увы, ничего. Никаких следов, никаких зацепок.

— Так не бывает.

— Бывает, если человек — или не-человек — делает что-то по собственной воле.

— Она ушла сама, и поэтому вы не станете её искать?

— Я этого не говорил. Просто в данный момент её поиски невозможны. А вам следует поостеречься, ситуайена Грандин: у вас целая подушечка её иголок, и Филиппа, как и её похитители, может вас прослушать…

Естественно, сразу после этого заявления Бьен пулей помчалась в квартиру — проверять добровольных швей на колдовство.

Клэффи успокоила веритарчессу, Правдиво сообщив следующее: пока иглы в подушечке, никто не сможет через них слушать. Филиппа Фрайду предусмотрела всё (осталось только понять, что же заключается в этом «всём»).

Обычная веритарчерская служба (вместе с Правидением) тоже требовала внимания. Чету Кайе обеспокоила родинка на ручке их дочурки (самая обыкновенная родинка, как выяснилось). Несколько раз заходили соседки, которых интересовало, насколько Правдив выставленный на продуктах срок годности; Бьен отчаялась объяснить разницу между сроком годности и соблюдением условий хранения. Однажды заскочил Одрик, попросил помощи с домашними заданиями по истории и литературе (в компетенцию веритарчеров такое не входило, однако Бьен с удовольствием помогла мальчику, за что он на следующий день принёс ей шоколадку). Трижды появлялась мадам Салвин, — она старалась подгадать ближе к вечеру, но так уж совпало, что в эти самые моменты в кабинете находился либо Рэм, либо Круадевер (или они оба), и старушенция, изобразив внезапное воспоминание о срочном деле, всякий раз спешила удалиться.

Кроме всего прочего Бьен, следуя совету Подстрочника, скрупулёзно прочитала путевой очерк Филиберта дю Ажитэ. Однако не обнаружила ровным счётом ничего, что можно было бы связать с кражей писем или созданием силуэтов. Ну путешествовал Филиберт по южным землям, ну участвовал в раскопках древних городов… Но не находил и не утаивал никаких сокровищ, а только описывал, где побывал и что там видел. В его записях не упоминался Иннакарт или какие-либо населённые пункты поблизости. Не упоминались родственники, только напарники из экспедиции и личный слуга — всё сплошь незнакомые фамилии, преимущественно иностранные. Чтение затруднялось тем, что текст был старомодный и притом сухой, без лишних эпитетов и подробностей, — это мало соответствовало буквам с изысканными завитушками и эпохе (пару веков назад Общество поощряло витиеватость даже в самых коротеньких записочках).

Вот так — в чтении, репетициях, уроках и хозяйственных хлопотах — время летело незаметно. Вспоминая минувшую неделю, заполненную расследованиями и происшествиями, Бьен только диву давалась, что гораздо более спокойные занятия заставляют часы утекать сквозь пальцы со стремительностью потока воды.

Настал четверг, и вместе с ним — примерка платья. Село оно безупречно, точно по фигуре — ни морщинки, ни складочки; даже глубокое декольте ощущалось вполне удобно, хотя и непривычно.

Круадевер был прав — из л’утэ получились замечательные портные.

Медея тоже про него вспомнила:

— Если ситуайен Правдотворец до конца бала не рухнет к твоим ногам, клянусь, я самолично отправлю его к лекарю, лечить глаза и мозги! — объявила она, заставив Бьен покраснеть до ушей.

— Зачем он мне у моих ног? Спотыкаться об него?

— Какая прелесть! — восхитилась мадам Альфир. — До чего наивный вопрос! Нет, простушечка моя кудрявая, ты меня после той зачитанной книжки уже не проведёшь! Ты знаешь, для чего мужчина падает к ногам женщины. Рекомендую проверить на собственном практическом опыте.

В субботу погода испортилась: за ночь налетели тяжёлые тучи, резко похолодало, и стеной хлынул проливной дождь. Иннакарт погрузился в серую мглу.

Мадам Катрина огорчилась, опасаясь, что влага подпортит причёски Бьен и Медее. Густав тоже помрачнел, но по несколько иной причине.

— Дождь и холод. Высок риск невзначай остудиться, — пояснил он, посетив Грандинов незадолго до обеда (от приглашения мадам Катрины отобедать, тем не менее, отказался). — Впрочем, есть и положительная сторона: чертёжник не сможет украсть тени.

— Чертей он уже разнёс по городу.

— Не больше, чем обычно. Но я пришёл не обсуждать погоду или чертей, ситуайена Грандин. Во-первых, я за Понтиком. А во-вторых, прошу вас взять вот это и надеть на бал, — просветитель снял с пальца печатку-фиалку и протянул Бьен.

— Я и так собиралась надеть талисман, — сказала она, не спеша принимать украшение.

— Лучше не надо. О том, что он у вас есть, знает Атриче. Оставим его в неведении, — Густав взял Бьен за правую руку и аккуратно надел печатку на указательный палец. Кольцо само собой сжалось и село как влитое. — У меня есть оружие, которое я могу пронести на бал, а у вас нет никакого. Только прошу вас, ради Правды, — просветитель понизил голос, — если почувствуете опасность, не бейте никого по лицу.

— Если никто не станет валить меня на стол, не буду, — тоже тихо, так, чтобы услышал только он, отозвалась Бьен.

Ему хватило совести выглядеть смущённым.

— Будьте готовы к семи часам, — на прощание сказал Густав, забрал Понтика и ушёл к себе.

Оделась Бьен достаточно быстро, несмотря на то, что наряд был бальный. Больше всего времени отняла причёска — у всех детей Матиаса Грандина волосы кудрявились от природы, но для бала из кудрей Бьен было решено сделать самый гладкий узел, какой только возможно. Для этого, соответственно, потребовалось отутюжить каждую прядь, а потом всё это чудо покрыть лаком. По совету Озорницы Мэдди, макияж сделали лёгкий, с единственным акцентом на губах, — положив на них тёмную, почти чёрную помаду (Медея, к слову, её и одолжила).

Сама мадам Альфир особо не трудилась над своей внешностью, нацепив всё тот же блондинистый парик и, по обыкновению, накрасившись на грани вульгарности, особо расщедрившись на румяна.

Уехала хлосса немного раньше, без четверти семь, — за ней прибыл шарэтт, за рулём которого сидел бритоголовый.

После её отъезда Бьен принялась мерить шагами комнату и на втором круге почувствовала, как Лу, сидевшая фигуркой на туалетном столике, хочет ей что-то сказать.

— Ох, прости, я чуть про тебя не забыла! Сейчас верну тебя в книгу, — Бьен принялась стягивать перчатку, чтобы уколоть палец, но Лу воспротивилась.

Веритарчесса с лёгким удивлением поняла, что Лу просит её взять книгу — опустевшую, просто искажённую колдовством книгу, без Лу — с собой.

— Так она не поместится в ридикюль… ты позволишь её уменьшить?

Лу охотно разрешила, и Бьен, аккуратно уменьшив книжку до размеров собственной ладони, спрятала её в сумочку. Довольная л’утэ полезла в корзинку к спящей Клэффи.

Бьен набросила на плечи накидку, надела перстень-фиалку, взяла ридикюль и приготовилась ждать… недолго.

Так и получилось: Густав, весь с головы до ног в чёрном, пришёл без пяти семь. С его прибытием в прихожую будто случайно выбрались все жильцы квартиры Грандин (Рэм рвался в первые ряды, но его не пропустила мать). Просветитель рассыпался в галантных Правдивых комплиментах Бьен и разрумянившейся мадам Катрине, отговорил веритарчессу брать зонт, пожелал всем доброго вечера.

— Готовы? — спросил Густав, когда они с Бьен спустились в проходную.

— Раньше надо было спрашивать. Готова.

— Но волнуетесь.

— Не без этого.

На улице по-прежнему лил дождь. В нескольких шагах от крыльца фырчал шарэтт с зажжёнными фонарями спереди.

— Постойте секунду, — Густав раскрыл зонт, отпустил его — тот сам собой завис у него над головой, как шляпка гриба, — и быстрым движением подхватил Бьен на руки. — Держите ваш шлейф… Вот так.

В несколько длинных шагов он резво преодолел расстояние от крыльца до шарэтта, с помощью аксиомантии открыл дверцу и опустил Бьен так, чтобы она встала на подножку, после чего подхватил зонт.

Веритарчесса сунулась в салон и замерла в полусогнутом положении.

На кожаных сиденьях расположились две дамы — одна в наряде цвета морской волны и меховой пелерине, вторая в причудливом и наглухо закрытом тёмно-фиолетовом облачении, окутанная вуалью в тон. Первая дама была элегантного возраста и сама по себе элегантна; её темно-рыжие волосы были уложены в высокую причёску, украшенную старинными серебряными гребнями. В лице прослеживалось сходство с Густавом Круадевером — только её глаза были голубыми, а не чёрными. На коленях у неё лежали плоская квадратная коробочка и маска в тон платью.

— Прошу, присаживайся, дорогая, — радушно сказала старшая дама, показав Бьен на место напротив себя.

Девушка, опомнившись, подобрала юбку и торопливо села.

Густав платком и аксиомантией смахнул сырость с краёв брюк и грязь с обуви, аксиомантией же высушил зонт, тоже забрался в салон и захлопнул дверцу. Шарэтт сразу же тронулся с места.

Бьен присмотрелась к даме в фиолетовом, чья до неприличия широкая ухмылка была видна сквозь вуаль, и чуть не уронила ридикюль.

Напротив неё сидел Листис До Ленца в женском платье.

— Не пугайтесь, ради Правды, — весело сказал он, подняв вуаль. — Поверьте, всё продумано. Не поделитесь ли со мной лицом, фрау Грандин?

Он снова обращался на «вы» и говорил женским голосом, низким, но чистым, без малейшего намёка на хрипотцу или сип… и не-Правду.

И это совершенно точно был франт Листис До Ленца!

— Что, простите?

— Ваше лицо. Я прошу вас одолжить мне ваше лицо на время бала, чтобы сбить с толку возможных преследователей.

— Ладно, хорошо, — с заминкой отозвалась веритарчесса.

Густав коснулся самыми кончиками пальцев скул Бьен. Затем, сохраняя руки в этом же положении (словно держа хрупкую маску), поднёс ладони к голове Лиса, выдохнул, уронил руки и откинулся на спинку сиденья.

Превращение произошло плавно и почти незаметно. Лицо Листиса будто подёрнулось призрачной дымкой, а через несколько мгновений в обрамлении фиолетовой ткани проявилось лицо Бьенэмы Грандин.

Бьен поёжилась — видеть саму себя как в зеркале, но с совершенно чужим (даже можно сказать, чуждым) выражением, было неприятно и жутко до оторопи.

— Прошу прощения, настоящие дамы, но представить вас друг другу я не могу, потому что вам лучше оставаться не знакомыми, — сказал Густав.

— Однако нетрудно догадаться, кто я, — весело сказала мадам Круадевер, открыла футляр и взяла с бархата ожерелье-чокер.

Широкая лента из плотного чёрного атласа и крупный камень, точно такого же оттенка, что и блестящие нити на платье Бьен. Наверное, янтарь.

— Ты был прав. Всё великолепно сочетается. Наклонись, пожалуйста, дорогая.

Бьен послушалась, и дама застегнула ожерелье на её шее. Камень тяжестью лёг на горло.

— Сколько же завтра в Обществе будет сплетен, — проворковала мадам Круадевер. Этот факт явно доставлял ей удовольствие.

— Не больше, чем обычно, — отозвался Густав.