Глава 26. Соль, чай и молоко

До шарэтта всей их компании удалось добраться без приключений. Дождь лил, не прекращаясь ни на минуту, однако Бьен воспринимала только шум падающей воды и чувствовала то, что вдыхаемый воздух — прохладный и влажный. Слух, зрение, дыхание и чуть-чуть осязания — всё, что у неё осталось. Наверное, таково существование рыб, вяло думала девушка, пока Густав усаживал её в салон и располагался рядом.

Лис, усевшийся напротив, снял вуаль и завернул в неё книгу с чертями, сверху на получившийся свёрток положил маски. Светлые волосы Прорицателя были знакомо стянуты в хвост.

— Наконец-то можно вернуться домой и попить чаю, — сказала мадам Круадевер, когда Леброн завёл мотор. — Густав?

— Благодарю, матушка, но мы вернёмся к себе. Не обессудь, сначала мы заедем в Ландышевый Переулок.

— Ты уверен? Вам обоим не помешает горячая ванна и горячий чай. Плотный ужин тоже лишним не будет, — особенно вам, ситуайена.

— Благодарю, матушка, мы справимся, — сказал Густав.

У всех матерей пунктик насчёт питания, подметила Бьен.

— Жаль только, что колдун сбежал. И мы не выяснили, кто такой Липко Мёд, — пробормотала она и зевнула — её неудержимо клонило в сон.

— Крепитесь, вам пока что нельзя засыпать, — напомнил Густав, легонько, но настойчиво её тормоша. — Поимка писаки — вопрос краткого времени. Атриче в бегах, у него не осталось ни чернил, ни силуэтов. Сообщница наверняка предоставит ему укрытие, но её адрес известен Сантуару, она не сможет прятаться. Я предупредил супругов Альфир, из дома позвоню в Сантуар. К слову, ситуайена, мадам Альфир сегодня и завтра ещё ночует у вас.

Бьен кивнула. Это простейшее движение далось ей ценой огромного усилия — голова налилась простудной тяжестью.

Густав крепче прижал девушку к себе, держа, укутанную в накидку, как ребёнка. Пользуется моментом слабости, чтобы не получить пощёчину, беззлобно подумала веритарчесса. А позволь он себе что-то подобное несколько дней назад, уж она бы ему…

Её сознание соскользнуло в полудрёму, потому как очнулась Бьен, когда Густав уже забирал её из салона. Над головами у них парил купол раскрытого зонта, по которому барабанил дождь.

— Держи, фрау, — Лис сунул в руки Бьен свёрток с книгой. Маски оставил себе.

— Я не сплю, — прошептала веритарчесса.

— Вижу. Доверься Густаву, дитя, — Листис со смешком попрощался и захлопнул дверцу шарэтта.

В состоянии, в каком пребывала Бьен, было очень трудно различить доверие и недоверие. Даже будь аксиомант отъявленным мерзавцем, сейчас она ничего не могла сделать, чтобы вырваться из его рук, — её тело по-прежнему отказывалось слушаться. Впрочем, что уж там утаивать, — какой девушке не понравится, что мужчина носит её на руках?.. Ничего непристойного Густав не делал…

Через пару минут Бьен переменила мнение — он миновал дверь её квартиры и понёс на следующий этаж.

— Вы кое-что забыли, ситуайен.

— Я ничего не забыл.

— Меня забыли.

— Вы — не кое-что, ситуайена Грандин. И вы сейчас в таком состоянии, что вас нельзя оставлять без присмотра аксиоманта. Не волнуйтесь, никто ничего не узнает.

Последние слова Бьен восприняла с нарастающим возмущением.

— Что вы имеете в виду под «ничего»?!

Густав аксиомантией распахнул дверь, внёс Бьен в прихожую, усадил на стул, впустил плывущий по воздуху зонт, заперся и только потом ответил:

— Вашу Остуду и чертей.

Вывернулся, нахал!

— Значит, это теперь так называется?

Густав снял пальто, повесил его на крючок, закинул шляпу на полку, одним шагом сократил расстояние от двери до стула и опустился на колени, оказавшись почти вплотную к ногам Бьен.

Она невольно вспомнила разговор с Медеей (о мужчине, павшем к ногам женщины), и щёки запылали.

— Ситуайена Грандин, у меня и в мыслях не было принуждать вас к… близости. Я сожалею, что мой опрометчивый поступок в самом начале нашего знакомства создал у вас впечатление, что я способен на гнусности. Смею надеяться, что это не так, и человек из меня всё-таки не самый плохой.

Закончив эту проникновенную (и Правдивую) речь, аксиомант поднялся и забрал у веритарчессы книгу.

— С горячей ванной пока повременим, а вот горячий чай я вам сделаю. Заодно разберусь с чернильными красавцами.

— Зальёте кипятком? — очнулась Бьен.

— Засыплю сахаром и сделаю патоку, — пошутил Густав и скрылся на кухне.

Зонт с шелестом сложился сам собой и опустился в подставку.

Смущаясь и сердясь попеременно то на аксиоманта, то на саму себя, Бьен сняла перстень, положила его на тумбочку, кое-как стянула испачканные перчатки и осмотрела левую ладонь. От пореза не осталось и следа. Удивительно, но кровь и чернила, пропитавшие ткань перчаток, кожи словно и не касались.

Оставлять кровавые следы всегда опасно.

Со всей возможной осторожностью Бьен извлекла из ридикюля нож. Как и ожидалось, на клинок попало немного крови. А с клинка — на подкладку сумочки.

Видимо, придётся отпороть и сжечь.

Бьен вздохнула.

А что же Лис станет делать с масками, которые забрал? На них вроде бы не попадало ни капли…

Из кухни появился Густав. В вытянутых руках он за края держал вуаль Лиса, в середине чёрную от чернил.

— Превосходно, вы быстро восстанавливаетесь, — одобрил он. — Подержите, пожалуйста. Вот так.

Вручив свою ношу Бьен, просветитель взял перчатки веритарчессы и медленно пропустил между пальцев; пятна крохотными шариками скатывались с бледно-золотистой ткани и тут же впитывались в несчастную вуаль Лиса.

— Вы превратили её во вместилище? — спросила Бьен.

Вуаль, даже впитавшая колдовские чернила, была лёгкой, но у веритарчессы почти сразу начали дрожать руки.

— Во вместилище, которое легко выжечь, — Густав повторил манипуляции с ридикюлем (подкладка осталась на месте). Нож бросил поверх чернильного сгустка, перекатывающегося по сплетению нитей, и перехватил вуаль из ослабевших рук Бьен. — Сердечно благодарю, ситуайена Грандин. Вы мне очень помогли.

— Не стоит благодарностей, — сказала Бьен уже Густаву в спину: он опять ушёл на кухню и принялся там чем-то шуршать и звякать.

Вскоре по квартире поплыл запах гари и палёного волоса.

— Простите за неудобства, ситуайена Грандин! — крикнул Густав.

— Это вы так делаете чай? — съязвила Бьен.

— Чай заваривается самостоятельно. Всего-навсего соль пришлась чертям не по вкусу.

Вонь, ненадолго усилившись, начала исчезать — похоже, Густав открыл форточку на кухне. Дыма, как ожидала Бьен, так и не появилось; соль выжигала не-Правдивые чернила, оставляя след только в виде запаха. Веритарчесса этого не видела, но через Вправду открытую форточку, лишаясь оболочки, улетучивались куирпы; аксиомант бдительно проверил, нет ли поблизости людей, и только затем «настроил» поток голодных духов, изгоняя их в Стужу.

Просидев ещё пару минут, Бьен предприняла попытку подняться со стула — и опустилась обратно: ноги категорически отказывались её держать.

— Не спешите, — посоветовал Густав, остановившись в дверном проёме. — Учитывая, сколько вам довелось сегодня колдовать, вы весьма успешно противостоите Остуде.

— Как вы это поняли?

— Вы уже не засыпаете, — просветитель улыбнулся Бьен, и она смутилась.

— А вы когда-нибудь остужались? — полюбопытствовала она, чтобы отвлечься.

— Все аксиоманты хотя бы единожды переносят Остуду. В сравнительно лёгкой форме, конечно, — Густав прислонился плечом к косяку и сложил руки на груди. — Это часть обучения аксиомантии. На определённом его этапе возникает необходимость выяснить пределы возможностей в искажении Правды. Для каждого аксиоманта составляется своя собственная система проверок и испытаний, — двух полностью совпадающих нет, но отдельные элементы могут быть похожими. Разумеется, всё проводится под пристальным наблюдением старших аксиомантов и наставников. Документально закрепляется каждый шаг, каждая применённая форма.

— То есть, если я решу получить лицензию аксиоманта, мне тоже придётся через это пройти?

Густав задумался.

— Вы не обучались в Сантуаре, и вы слишком взрослая, чтобы начинать с основ. Накопленные вами знания и умения, проверенные на практике, давно укрепились в вашем сознании, и попытка переучить вас означает насильно сломить ваш разум. Ни смысла, ни пользы. Вы прямо сейчас всё ещё боретесь с Остудой, но уже не остаётся сомнений, что победа будет за вами, что говорит о вашей стойкости. Обыкновенно вольных колдунов, желающих получить лицензию, тоже проверяют. В вашем случае, я могу выступить Правдивым свидетелем тому, как и сколько вы колдовали. Главная сложность заключается в том, что вашим умениям нужно найти практическое применение. Нет, найдут-то в любом случае, и у вас всё ещё останется право быть аксиомантом вне Сантуара… но вся эта процедура — преизрядная морока.

— Что я слышу? Просветитель отговаривает колдунью сдаться в Сантуар?

— Вы официально признаёте то, что вы колдунья?

Круадевер задал встречный вопрос шутливым тоном, но Бьен напряглась.

Осторожнее. Заболтает и что-нибудь вытянет… какое-нибудь Правдивое обещание.

— Вам нужно моё признание? — спросила она навстречу.

Густав почувствовал перемену в её настроении.

— На самом деле, нет. Всё и без вашего слова очевидно. Просто оно… — он смешался. — Простите. Не обращайте внимания. Я заговорился. Хотя одно ваше Правдивое признание я бы с удовольствием выслушал, — после короткой паузы с лукавинкой добавил он.

Бьен сцепила пальцы в замок.

— Почему вообще вам пришла в голову мысль на мне жениться?

— Никаких мыслей ко мне не приходило. Вы слишком легко мне понравились. В какой-то миг я даже подозревал в вас хлоссу.

— Что?!

— Вы — привлекательная женщина, ситуайена Грандин, — сказал Густав таким тоном, будто сказанное им — нечто само собой разумеющееся.

Правдивая истина — но притом его собственное мнение, которое не обязательно являлось настоящей Правдой. Сколько бы ни было Правды в этих словах Густава, Бьен боялась им верить.

— С Мелиссой мне не сравниться, — строго сказала она.

— Позволю себе заметить, что ваше сравнение неуместно. Многие ядовитые змеи и насекомые обладают яркой окраской. Многие дамы добиваются привлекательности с помощью всевозможных ухищрений. У вас другой тип красоты. Кажется, так это называется?..

— Не знаю. Наверное.

— Вас нужно разглядеть. И дурак тот, кто вас проглядел.

— Стало быть, вы не дурак?

— Смею надеяться. Ведь между нами ещё не всё сладилось, — Густав взял с тумбочки перстень, аккуратно разжал пальцы Бьен и вернул украшение на её правую руку.

А затем взял её за подбородок и легко коснулся её губ своими.

Всего лишь прикосновение губ, тёплое, нежное.

Прикосновение — или всё же поцелуй?..

Бьен казалось, что это должно быть как-то… немного по-другому.

— Ваша апатия заканчивается.

Эти слова мгновенно разрушили очарование момента.

— Значит, вы поцеловали меня не по Правде? Только из-за того, что это способ побороть Остуду? — вскипела Бьен. От злости у неё мгновенно разболелась голова.

— А вы хотели бы, чтобы всё это произошло по Правде?

Бьен, насупившись, промолчала. Густав понимающе усмехнулся, щурясь, точно довольный кот.

— Я прошу вас ответить на этот вопрос в следующий раз, когда мы поднимем эту тему. А прямо сейчас вам следует попить горячего.

Он помог Бьен подняться со стула и бережно сопроводил её в гостиную до дивана. Когда через три минуты Густав принёс с кухни поднос с чаем, то обнаружил, что веритарчесса провалилась в забытьё.

В голову впивались раскалённые иглы, в ушах шумело, горло раздирали невидимые когти, и всё тело бросало то в жар, то в холод (но ледяные уколы Стужи при этом отсутствовали, что не могло не радовать). Ощущения чередовались престранным образом, как-то ухитряясь не совмещаться, — и хвала Правде, иначе было бы совсем плохо. Бьен проваливалась в липкий лихорадочный сон, просыпалась, снова засыпала — и так по кругу…

А потом разом проснулась с тем самым ощущением, которое называется «сна ни в одном глазу». Горло пересохло, головная боль притупилась, затаившись в затылке; в остальном простуда отступила.

Бьен привыкла, что в их квартире постоянно раздаются какие-нибудь звуки: песенки матери, звяканье посуды, покашливание деда Фейвела, скрип его кресла-качалки, шелест газет, пререкания между Орестом и Рэмом (иногда и с самой Бьен). В квартире Ажитэ, несмотря на всего двух постоянных жительниц, шуршало, шелестело, разговаривало, звенело чайным прибором.

Сейчас здесь царила давящая тишина и сумрак очень раннего утра.

Бьен открыла глаза, медленно повернула голову и осмотрелась.

Эта комната в квартире Ажитэ была отведена под гостевую спальню. По всей видимости, при новом (условном) хозяине так и оставалось.

Наткнувшись взглядом на кресло возле кровати, веритарчесса невольно вздрогнула, — ей почудилось, что в нём кто-то сидит, — но почти сразу успокоилась: «кем-то» оказалось её собственное платье. С подлокотника свисали перчатки, на пёстром ковре рядом с креслом темнели туфли.

На прикроватной тумбочке стояла наполненная чем-то кружка, тёплая на ощупь. Бьен, приподнявшись на локте, с жадностью выпила треть жидкости и только потом распознала вкус подогретого молока. Обыкновенно Бьен спокойно относилась к нему, но сейчас оно почему-то показалось ей ужасно противным, до тошноты.

На стук донышка кружки о тумбочку явился хозяин квартиры — так проворно, будто только того и ждал (наверное, сидел за дверью и чутко прислушивался). Он сменил бальный костюм на светло-голубую рубашку и серые брюки. В руках у него был небольшой тазик, на плече белело полотенце.

— Как вы себя чувствуете? — Круадевер поставил тазик на комод.

Бьен сделала несколько вдохов и подтянулась повыше, однако даже столь незначительные усилия вызвали у девушки испарину.

— Нехорошо, — вынужденно признала веритарчесса.

— Ваша Остуда перешла в стадию обыкновенной простуды. С некоторыми дополнительными симптомами.

— Неужели?

— Поверьте моему опыту. Если тошнит, кивните, — Густав указал на тазик.

— Уже не очень, благодарю, — пробормотала Бьен и откинулась на подушку, но почти сразу снова села и подтянула одеяло к подбородку, осознав, что лежит в постели в нижнем белье. — Погодите-ка… Кто меня раздел?

— Вы видите здесь кого-нибудь ещё? — Густав приподнял брови. — Правда, никогда прежде мне не доводилось раздевать женщину без помощи рук, — глубокомысленно добавил он.

Бьен почти что смутилась, но поняла, что уже поздновато — и смущаться, и возмущаться.

— Мои братья вас убьют. И заставят жениться. Или наоборот — заставят жениться и убьют…

Шутка (с немалой долей Правды) Густаву понравилась.

— Ваши братья так радеют за ваше благочестие?

— Как будто вы бы не радели за благочестие сестры.

— Тут вы меня поймали. Увы, сестёр у меня нет, даже двоюродных. По отцовской линии наш род плодовит мальчиками. Хотя у бабушки было три сестры… и три же брата.

— Зачем вы мне всё это рассказываете? — спросила Бьен.

— Мало ли. Вдруг вам однажды это знание пригодится, — Густав прищурился. — Молоко рекомендую допить, как бы ни было противно.

Бьен с неохотой потянулась к кружке.

— Вы в него что-то добавили?

— Оно само по себе — хорошее лекарство от Остуды.

Веритарчесса сморщилась и залпом выпила молоко, чтобы не успеть почувствовать вкус.

Густав одобрительно хмыкнул и забрал у неё кружку.

— В ближайшие два-три дня вам крайне нежелательно колдовать, даже по мелочи. Желательно плотно кушать и как можно больше отдыхать.

— Аксиоманты получают и лекарское образование?

— Скорее, знания анатомии. И противоборства Стуже. Не всегда есть возможность брать с собой лекаря с полным набором инструментов, а твари — и люди — бывают разные, — Густав помедлил. — Открою вам секрет, ситуайена Грандин. Существует парадокс: колдуны без специальных знаний лекаря порою оказывают помощь много эффективнее, чем опытные аксиоманты.

— Почему же тогда Сантуар заставляет аксиомантов учить анатомию?

— Потому что негласный девиз Сантуара: «Сила в знании».

— А потом наравне с этой силой — сплошные парадоксы, — Бьен хихикнула и кашлянула. — Однако колдовство может понадобиться. Ведь Дессин ещё не пойман…

— Это вопрос времени. В Кругах все настороже; что бы там Дессин ни воображал, в них к колдовству относятся с такой же осторожностью, как и Сантуар. Пока вы спали, я переговорил с ситуайеном Подстрочником, он на связи с осведомителями. К сожалению, ситуайен Труффари тоже куда-то исчез.

Бьен собралась с духом и выпалила:

— Что грозит Мелиссе за пособничество Дессину?

Густав посерьёзнел.

— Можно только догадываться. Всё зависит от того, какова была её помощь чертёжнику и насколько… добровольна.

Обсуждать далее тему Мелиссы — к тому же, с лично заинтересованным аксиомантом, — Бьен не отважилась, поскольку сама пока ещё не определилась, как расценивать поступки бывшей (возможно) подруги. Как ни поверни, а просто взять и отбросить многолетнюю дружбу очень трудно…

Обыкновенное подогретое молоко оказало Взаправду чудесное воздействие: уже через несколько минут дышать стало легко, последние простудные ощущения исчезли. Осталась только слабость после колдовства.

Густав снял с плеча полотенце, свернул пополам и положил на комод, затем вышел, унеся пустую кружку, и почти сразу вернулся с клетчатым мужским халатом, показавшимся Бьен размером с палатку.

— В этом вы можете дойти до ванной и умыться, — сказал просветитель. — А вот спускаться до квартиры вам придётся в вашем платье. Вы сможете его надеть? Или вам понадобится помощь? Колдовать вам нельзя.

Он намекает на то, что он может зашнуровать платье?..

— Я могу не затягивать его. Уж за один лестничный пролёт не свалится, — отрезала Бьен.

— Я могу одолжить вам пальто…

— Не стоит беспокоиться, ситуайен Круадевер.

— Как пожелаете. Я сделаю чай, — объявил Густав и ретировался.

Бьен выбралась из постели, надела халат, окутавший её до пяток, взяла полотенце и шмыгнула в ванную комнату. Там первым делом с опаской заглянула в зеркало, справедливо ожидая увидеть чучело.

Что ж, всё могло оказаться гораздо хуже. Волосы взлохматились после сна и снова начали кудрявиться, отчего вокруг головы получилось растрёпанное облако. Помада каким-то чудом не размазалась, зато глаза были обведены жутковатыми чёрными кругами — осыпалась тушь. На фоне остатков макияжа щёки казались почти мертвенно-бледными.

Если бы Бьен не почувствовала, что Круадевер сказал Правду об её привлекательности, то заподозрила бы, что он насмешничает…

— Вам нужна помощь? — словно откликаясь на её мысли, спросил из коридора Густав.

— Нет!

— Не-Правда, — объявил аксиомант и распахнул дверь. — Что тут у нас?

— Ужас ужасный, — угрюмо ответила Бьен, не глядя на него. — И после этого вы, ситуайен Круадевер, всё ещё хотите на мне жениться?

— Говорят, влюблённость сродни болезни, — невпопад ответил он.

Бьен повернулась к нему, мгновенно догадавшись, о чём он говорит.

— Страстность сродни болезни — пламя в крови́ исчезнет, если упустишь миг. Дрожь без озноба — сладко; с сердцем играя в прятки, к коже шелками льни. Шрамы любви — укусы. Крепнут ночами узы. Я возвращаюсь в храм. Дух мой слабеет с плотью, кровь закипит в охоте, — тело своё отдам… — продекламировала она.

Аксиомант воззрился на неё с новым интересом.

— Вам знакомы стихи Грана Куоррэ?

— Как и вам, очевидно, — парировала Бьен. — Опережая ваш следующий вопрос, скажу: все мои познания в озвученной области лишь теоретические.

Он усмехнулся уголком рта и задумчиво проговорил:

— Вы наизусть читаете скандальные стихи и при этом рьяно отстаиваете свою теоретическую осведомлённость в вопросах страсти, ситуайена Грандин. Порою всё, что нам остаётся, — только теория… Некоторые, занимаясь практикой, не добиваются ровным счётом ничего.

— На что вы намекаете? — с подозрением уточнила Бьен.

— Так, мысли вслух.

Не совсем Правда… но и не обман. Впрочем, Бьен и без того поняла, что Густав имел в виду: любовные союзы, порождённые страстью, не всегда складываются крепко и счастливо.

— Вам не жаль белое полотенце? — сменила она тему.

— Почему мне должно быть его жаль? — удивился Круадевер.

Как это по-мужски. Или по-аксиомантски.

— Потому что вода и мыло не до конца смывают макияж. На полотенце останутся следы туши, а отстирать её очень непросто.

— Это не проблема. Вам ещё что-нибудь нужно, ситуайена Грандин?

Бьен показалось, что он испытывает неловкость.

— Ничего, благодарю, — веритарчесса демонстративно открыла кран и подставила руки под струю воды.

— Чай почти готов, — сообщил Круадевер и снова удалился.

Бьен тщательно умылась, оставила (как и было предсказано) большую часть туши на злосчастном полотенце и тоже прошла на кухню.

— Великая Правда! — охнула девушка, вцепившись в косяк.

На кухонном столе стоял медный таз с чёрной колыхающейся субстанцией, в которой угадывались обугленные клочки ткани и потемневшие кристаллы соли. Запаха уже не было, зато на поверхности жижи надувались и с омерзительными звуками лопались пузыри. При некоторой доле воображения легко было представить, что эта гадость пытается сбежать.

— Концентрированное колдовство, — сказал Густав. Он как раз снимал чайник с плиты. — Соль помогла вытравить куирпов из колдовского вещества, но всё-таки придётся остальное отвезти в Сантуар для исследования. Чего там только не намешано…

— Брр. Поверю вам на слово, — Бьен, подбирая полы халата, обошла стол. — Мы будем чаёвничать здесь?

— Я намеревался накрыть в гостиной. Но если хотите…

— Нет-нет! В гостиной в самый раз.

Немного позднее, прокручивая в голове это краткое чаепитие с Густавом, Бьен поражалась тому, как легко и непринуждённо себя чувствовала, будучи наедине с мужчиной в его квартире, облачённая в его собственный халат на одно только нижнее бельё. Даже позволила себе забраться в кресло с ногами! Разумеется, предварительно со всей возможной тщательностью подоткнув полы халата.

И разговор в кои-то веки шёл не о колдунах и колдунских делах, не о Сантуаре и чертях, и не о свадьбе и скандальных литературных произведениях, а на отвлечённые темы. Например, о чае — Густав заварил его чересчур крепко, на вкус Бьен, но она решила этот вопрос, бросив в свою чашку два кубика сахара. Затем началось обсуждение печенья, байки школьных времён, детские воспоминания… Пару раз, забывшись, Бьен рассказывала о происшествиях с участием Мелиссы: как они вчетвером с Орестом и Рэмом играли в парке в прятки и как пытались вырастить из косточки апельсиновое дерево (к всеобщему разочарованию, ничего не получилось). Густав внимательно выслушал и в ответ поведал красочную историю о том, как он в восьмилетнем возрасте с двоюродным братом полез через забор в чей-то сад, сорвался и повис, зацепившись курткой за торчащий гвоздь.

— Зато не штанами, — прокомментировал Круадевер и закончил повествование тем, что для освобождения применил колдовство, но оно сработало как-то не так, и куртка (вместе со своим хозяином) взлетела на три метра.

— Вы упали и разбились?! — ужаснулась Бьен.

— Как вы можете видеть, я жив-здоров. Я повис на ветке старой яблони и повторно колдовать не рискнул. Меня оттуда снял отец. Как вы можете догадаться, присловье про яблоко и яблоню в нашей семье не сходит с уст. Кстати, о яблоках… У вашей матушки есть какой-то секрет в яблочных пирогах?

— Наверное, есть, — Бьен невольно улыбнулась. — Но на то он и секрет, что известен только ей.

«Наедине» ближе к концу беседы перестало быть таковым — к чаепитию присоединился Понтик. Густав, спросив мнение Бьен (она ничуть не возражала), посадил ёжика на столик и налил ему чаю в блюдечко. Впрочем, печенье и кубики сахара Понтика интересовали гораздо больше, чем кипяток с заваркой, и обсуждение яблочных пирогов  сопровождалось громким хрустом.

К времени, когда чай был допит, серый воскресный рассвет пробился сквозь остатки субботних туч.

— Как вы себя чувствуете? — осведомился Густав.

— Намного лучше, — прислушавшись к себе, Правдиво признала Бьен. — Благодарю.

— Прекрасно. Но вам по-прежнему нужен отдых и настоящий плотный завтрак. Как только вы переоденетесь, я провожу вас до вашей квартиры, — на последнем слове просветитель подавил зевок, прикрывая рот ладонью.

Бьен внимательно посмотрела на него, и её поразила внезапная догадка.

— Вы, что же, не спали всю ночь?..

— Не беспокойтесь обо мне, ситуайена Грандин. Вам пришлось гораздо тяжелее, — Густав виновато улыбнулся. — Вы так неожиданно уснули здесь, на диване, и я опасался, что Остуда вернётся…

— А сами-то не боитесь свалиться от переутомления?

— Боюсь. Но хотелось бы быть уверенным, что хотя бы один из нас идёт на поправку.

Когда Бьен, сменив халат на свой бальный наряд, вышла в прихожую, то обнаружила, что аксиомант надел верхнюю одежду, ботинки и шляпу и прихватил трость, — как будто планировал от кого-то отбиваться (не исключено, что от сплетниц).

— Разве вы не собираетесь отдыхать? — уточнила Бьен, кутаясь в накидку.

— Сначала обновлю Печати Правды. Затем отдохну, после отдыха отвезу то, что осталось от чертей, в Сантуар, и загляну к вам в гости, часам к пяти. Если вы не против, — поспешно добавил Густав, открывая дверь.

— Я не против, — Правдиво сказала ему Бьен, набросила капюшон (просто на всякий случай) и вышла на лестничную площадку.

Пришлось выждать с минуту, пока Густав запрёт свою квартиру.

Отвод глаз — простой фокус, практически не требующий сил, но даже его Круадевер не позволил Бьен сотворить.

— Не стоит дразнить Правду по мелочам, — объявил он и сам всё сделал.

Бьен, признаться, сомневалась, что вообще необходимо отводить глаза кому-либо в шесть утра в воскресенье. Хотя если вспомнить полуночные бдения мадам Салвин… но то ночью, а то рано утром…

Пожалуй, всё-таки не стоит мешать великодушным порывам ситуайена просветителя.

Первым спустившись на второй этаж, Густав ещё раз применил аксиомантию — открыл дверь квартиры Грандинов, запертую изнутри (чтобы Бьен не пришлось стучаться или проходить сквозь створку).

Веритарчесса замешкалась на пороге, не зная, что сказать. Густав поклонился ей и отправился наверх.

Они не произнесли ни слова, — и всё же пожелали друг другу скорой встречи.

Закрыв дверь, Бьен осознала, как учащённо бьётся сердце, почти причиняя боль.

Как странно. Это и есть расставание влюблённых?

Всё произошедшее за ночь осталось за закрытыми дверями, и не было ничего такого, что могло бы вот так сразу нарушить душевный покой.

Ничего не произошло, потому что Густав не допустил. Бьен была полностью в его власти, а он… он… не сделал ни единого намёка на то, что описывалось в «Безвинных в нектарнике» (недо-поцелуй не в счёт).

«Возможно, ты не вызвала у него желания что-либо делать?» — мелькнула коварная возмутительная мыслишка, и Бьен чуть не рассмеялась над собственным секундным раздражением.

Позволь Круадевер себе лишнее — был бы охальник, а раз не позволил — значит, все его комплименты об её привлекательности не более чем пустые слова. Как ни поверни, Густав оказывался виноват, — а всё потому, что мужчина!

В квартире Грандинов, как и почти во всём Иннакарте, царила грузная сонная тишина. Собственное дыхание казалось оглушительным.

Бьен, стараясь как можно меньше шуршать платьем, разулась, взяла туфли в руки и на цыпочках прокралась в свою комнату.

Медея уже не спала, — если вообще ложилась. Одетая в своё домашнее платье, она сидела на заправленной кровати и расчёсывала кудри, отчего они распушились вокруг лица чёрной тучей; парик лежал на столике. От макияжа хлосса избавилась. Её улыбка показалась Бьен хищной и даже зловещей.

— Ну, как всё прошло? Что у вас было? — с нетерпеливым предвкушением спросила Озорница Мэдди.

— Ничего у нас не было! — воскликнула Бьен, заливаясь жарким румянцем.

Медея недоверчиво усмехнулась, но усмешка почти сразу сбежала с её лица, сменившись разочарованием. Ведь Бьен сказала Правду.

— Ну-ка, рассказывай всё по порядку, — велела хлосса.

Подобными соображениями и переживаниями Бьен не привыкла делиться, но вдруг поняла, что ей хочется кому-то рассказать. Несколько дней назад она бы поговорила с Мелиссой, но сейчас… Общество никогда не посмело бы сравнивать Медею и Мелиссу в пользу первой, ведь вторая из кожи вон лезла, чтобы соответствовать требованиям (или же замаскироваться). И как замечательно, что Бьен не была в него вхожа.

Выслушав сбивчивый рассказ Бьен, Медея возмущённо воскликнула:

— То есть, он с тобой по Правде обнимался, нежничал, тебя раздел — и ничего?! Его там, на балу, никто по голове не бил?

— Вроде бы нет, — Бьен с облегчением выпуталась из платья и накинула уже свой родной халат.

Облегчение она испытывала ещё и потому, что Густав Вправду не поддался соблазну. Если бы поддался, они оба получили бы удовольствие (в этом начитанная Бьен была уверена), но как потом пришлось бы себя держать?..

— И даже поцеловал не по-настоящему, — похоже, Медея восприняла это как личное оскорбление. — А ещё Правдотворец! Хм… Может, он девственник, начитавшийся запрещённых стихов?

— Тогда зачем бы ему упоминать о раздевании женщин?

— Кто же их знает, этих просветителей, чем они там в Сантуаре занимаются! — заявила Медея с видом того самого (сантуарского) знатока — мол, вслух изъясняться не стану, всё и так очевидно. — Насколько я понимаю, он сказал Правду, иначе ты бы сразу поймала его на бахвальстве.

— И всё же он — ситуайен из Общества.

— Ты хочешь сказать, что быть вхожим в Общество — синоним врождённого благородства? Три ха-ха, дорогуша! Это же сборище самых прожжённых наглецов и гадюк! К счастью, твой аксиомант ещё не настолько погряз в этой трясине.

Бьен хотела поправить — «не мой, а свой собственный», но что-то удержало её.

Быть может, сама Правда.

— Он туда и не стремится, — пробормотала веритарчесса, выворачивая сумочку над туалетным столиком — Густав сложил в неё все шпильки, добросовестно выбранные из причёски Бьен.

— Тем лучше для него… для вас обоих. «Высокое» Общество хорошо только для акул и напыщенных себялюбцев.

— А Круги?

— А Круги хороши для акул, не желающих плавать в Обществе, — Медея усмехнулась, оценив получившуюся игру слов.

Бьен тоже не удержалась от улыбки, села за туалетный столик, бросила взгляд в зеркало и спохватилась:

— Ох, чёрт!

— Что такое?

— Я совсем про него забыла, — Бьен с величайшей осторожностью сняла с шеи ожерелье и положила на столик. — Его одолжила мне мадам Круадевер.

— О-ля-ля! — Медея цокнула языком. — Он представил тебя своей матери? Серьёзный шаг!

— Вообще-то не представил, — подумав, сказала Бьен и принялась вынимать из ушей серьги. — Но догадаться о том, кто эта дама, было нетрудно.

— И она, не будучи с тобой знакома, одолжила тебе украшение. Что-то ситуайен просветитель ей о тебе рассказал, чтобы за глаза вызвать настолько доверительное отношение, — Медея подошла к столику и коснулась ожерелья кончиками пальцев. — Простая, но отнюдь не дешёвая вещь. А тебе известна старинная трактовка ожерелья такой формы?

— Нет.

Медея выдержала эффектную паузу.

— Женщина, которая носит чокер, показывает, что она… скажем так, что её сердце несвободно. Учитывая, что украшение тебе одолжила мадам Круадевер…

И с подачи Густава, подумала Бьен, вспомнив слова его матери. Знал ли он об этой маленькой детали или же ориентировался на цветовую гамму наряда?

— Несвободно, — повторила веритарчесса.

— Не воспринимай это слишком серьёзно, — поспешила добавить Медея. — Нынешнее Общество обращает внимание на другие вещи. К тому же, был маскарад. Многие вырядились так, что в Обществе их бы обсмеяли ещё на пороге. Кстати говоря, а кто такая та дама под вуалью?

Бьен не считала себя вправе выдавать секреты Лиса и воспользовалась аксиомантской уловкой:

— Разве ситуайен Круадевер вам не сказал?

Однако Медея не попалась на крючок:

— Он сказал только, цитирую, «Этой персоне можно доверять». Так кто она? Ты знаешь?

— Очень мало, — Правдиво ответила Бьен и решилась раскрыть чуть больше: — Его зовут Листис, и он — колдун.

— Он?! — Медея шумно втянула носом воздух. — Что ж. Это многое объясняет. И ты добровольно одолжила ему своё лицо, да?

— Так и было. А что у вас с Конрадом? — Бьен перешла в наступление. Не то чтобы ей Вправду хотелось знать, но…

Медея словно прочитала её мысли.

— Тебе во всех подробностях или кратко? — с лукавым прищуром уточнила она.

Её расчёт оправдался — Бьен, вспыхнув до ушей, согласилась на краткий вариант и спряталась за дверцу шкафа (не от рассказа, конечно, а чтобы достать платье и одеться).

Краткий вариант амурных дел мадам Альфир выглядел так: теперь она по Правде мадам Альфир. Вернее, станет ею очень скоро, — но это уже несущественная деталь.

— Никогда не думала, что у меня будет настоящая свадьба. Ты приглашена! — Медея указала на Бьен пальцем. — И я очень рассчитываю на то, что именно ты поймаешь букет невесты.

— И когда же состоится торжество?

— Пока ещё не знаю, но точно в ближайшие недели, — выражение лица Медеи сменилось с задумчивого на мечтательное. — А документы скрепим Печатью уже на будущей неделе. Кое-чему мой муженёк научился.