Глава 27. Чем заканчивается сказка

Бьен боролась с Остудой и оттого спала плохо, но как-то ухитрилась выспаться. Медея же (которая, как выяснилось, Вправду бодрствовала всю ночь) решила немного поваляться и, если получится, вздремнуть.

— Я начинаю чувствовать себя неловко из-за того, что заняла твою постель, а ты ютишься на этом диванчике… — виновато начала она, глядя на Бьен; веритарчесса расположилась на диване с вышиванием.

— В отличие от тебя, я сегодня спала. И в постели. Не в своей, но в постели, — сказала Бьен и ойкнула, осознав, что именно сказала.

Трактовать эти слова можно было двояко. Услышь их кто-нибудь вроде мадам Салвин, и даже самые Правдивые оправдания не уберегли бы от пересудов. Существуют люди, от чьей Правдивости не отмыться.

Медея поняла реакцию Бьен и заговорщицки прошептала:

— Я никому ничего не скажу.

Её обещание было Правдивым.

Как она поведала, бал закончился через полчаса после ухода Бьен и сопровождающей её компании. Атриче и Мелиссу после их побега никто не видел. Силуэты тоже исчезли, но Конраду пришлось в спешке вызывать какого-то прикормленного аксиоманта, умеющего создавать Печати, потому что с Печатями во всём «Авинэ Гриот» (следовательно, и с различными приспособлениями) возникли проблемы. Что-то удалось решить, что-то замять; когда Бьен осторожно заметила, что ситуайену Альфиру, должно быть, пришлось изрядно потратиться, Медея легкомысленно отмахнулась и добавила: «Главное, разберитесь с Дессином». Некоторые гости всё-таки смогли заключить договорённости, ради которых, собственно, и посетили бал, остальные радовались, что смогли избежать дел с «сумасшедшим колдуном» или вполголоса ворчали на испорченный вечер. Конрад рассчитывал на то, что чертёжник будет обезврежен насмерть, но до поры удовлетворился уничтожением чертей и объявил Дессина в розыск, посулив щедрую награду.

К сожалению, о мадам Фрайду так ничего и не было узнано. Как и об испарившемся Труфе Леларроне…

Рассказывая, хлосса то и дело зевала. Договорив, почти сразу задремала.

Вскоре Бьен захотелось есть, но идти на кухню она не решилась — её удерживал ранний воскресный час: все в квартире ещё (в случае Медеи — уже) спали. И время, как нарочно, ползло еле-еле… но до общего завтрака осталось не так уж и много, можно было потерпеть. Мадам Катрина вставала рано, и Бьен присоединялась к ней.

Интересно, Густав уже обновил Печати?

Бьен поймала себя на том, что бесцельно крутит вышивание в руках, за несколько минут не сделав ни одного стежка.

Это и есть влюблённость — когда каждая мысль оборачивается и возвращается к одному-единственному человеку? Больше похоже на рассеянность…

Самое забавное, что Бьен не знала, что и думать. Она читала любовные романы, но описываемые в них чувства было сложно применить к себе. Что там говорилось? Бабочки в животе, дрожь в коленях, потоотделение, желание смотреть на губы и другие… желания. Ничего такого Бьен за собой не замечала, — разве только попеременные приступы стеснительности и всплески раздражения по отношению к Густаву (сам виноват!). А то, что в красках воображают себе млеющие девицы — свадьба и… то, что после неё… Впрочем, о свадьбе и после Бьен задумывалась. То, что Круадевер вгонял её в жаркую краску, было вполне объяснимо, — как минимум, тем, что она спала в его постели. И вообще, на настоящий момент он был единственным мужчиной, который подобрался к Бьен настолько близко!

Ухажёров у Бьен не было ни разу, — в основном из-за того, что она была признанной Правидицей. К сожалению, вычурные комплименты, призванные очаровать девушку, чаще всего содержат ничтожную крупицу Правды (в лучшем случае). Да и не каждому понравится собеседница, способная поймать на малейшей отговорке. Если же у ухаживания была иная цель, нежели общение, — тем хуже для ухажёра.

Два года назад Рэм подозревал, что Тьяго ухаживает за Бьен, и справедливо счёл его староватым для сестры. Грандин-младший всячески старался как-нибудь выставиться в присутствии Подстрочника и поддеть его, пока Бьен не объяснила брату, что Тьяго неравнодушен к их матери, а ей, Бьен, цветы приносит из галантности. Почему же до сих пор ситуайен Рузэ и мадам Катрина Грандин в стадии букетно-конфетного периода — это другой вопрос, и Бьен считала, что взрослые люди разберутся с ним без чьего-либо стороннего участия. А Густав…

Едва в уме снова всплыло его имя, Бьен разволновалась и уколола палец иглой.

Возможно ли, что он применил какую-то аксиомантию и буквально залез к ней в голову, пока она спала в его квартире?!

Так, немедленно прекратить беспокойство. Нечего надумывать лишнее. Читать мысли невозможно по определению — ум не книга со строками и страничками. Правидение никуда не исчезает, и вообще — у неё, Бьен, есть право задавать этому просветителю неудобные вопросы. Сам назвал её невестой, вот пусть и отдувается.

От греха подальше веритарчесса убрала вышивание в корзинку, стараясь не потревожить спящих Клэффи и Лу, и с закрытыми глазами наугад взяла книгу с полки; как оказалось — сборник сказок.

Для стихов или любовного романа Бьен определённо была не в настроении, а листать какую-нибудь энциклопедию ради того чтоб скоротать время было бы слишком скучно. Сказки пришлись как раз кстати.

Книга открылась на истории о колдуне Скрупуле и его ученике Эрике. В прошлый раз Бьен задремала на середине сказки; сегодня веритарчесса принялась за чтение, стараясь не акцентировать внимание на том, что тогда её разбудил Густав.

Л’утэ хотел существовать по-настоящему, а для этого ему нужно было заполучить человеческое тело. И он принялся неистово теснить душу Эрика. Юноша отчаянно боролся с чуждым духом, но неотвратимо слабел. Обычные отвары и снадобья уже не помогали ему перебороть Остуду.

Скрупул же охотился на сбежавших чуждовищ. Так как вместилища для них Эрик повредил, Скрупулу пришлось изгонять каждого духа напрямую в Стужу, что отняло у колдуна много сил, — он тоже едва не остудился. Изгнать Л’утэ он не смог. Вернее, мог бы, но тогда Эрик неминуемо бы погиб, а Скрупул, несмотря на предательство ученика, был всё же привязан к нему и чувствовал за собой ответственность за его поступки.

Оставалось только одно средство, которое могло помочь юноше, — Живая Вода из заветного колдовского родника, что был скрыт далеко в лесу. Идти туда было без малого три дня, и столько же возвращаться.

Скрупул не хотел на столь долгий срок оставить недужного ученика в одиночестве и попросил соседей приглядеть за ним. Те не хотели связываться с колдуном, но дочь пристыдила их:

— Мало он за нас пред Стужей заступался? А взамен попросил самую малость!

— А если его ученик заразный? — сказала ей мать, боясь за неё.

Девушка (звали её Фанни) на это ответила, что уж она-то никакой заразы не боится и поэтому сама позаботится о больном. Мать переполошилась, да поздно, — Фанни собрала узелок с необходимыми вещами и пошла в дом Скрупула.

Эрик встретил девушку нелюбезно. Он раскаивался в том, что натворил, но не желал, чтобы его жалели, — или, что ещё хуже, чтобы Л’утэ попытался через него навредить ни в чём не повинной Фанни…

Но она смело прошла в дом, не слушая возражений Эрика, засучила рукава и принялась хлопотать по хозяйству. Скрупул велел ученику во всём её слушаться и отправился в лес, на поиски Живой Воды.

Отсутствовал Скрупул семь дней и ночей. Поначалу непросто пришлось Фанни: Эрик не знал, как себя держать с нею, дичился или отмалчивался, но вскоре заметил, что Л’утэ почему-то боится её — её присутствия, её голоса, её прикосновений… При приближении девушки чуждовище сжималось в колючий ледяной комок, — но так его легче было терпеть. А главным для Эрика было выжить до возвращения Скрупула, удержать в собственном теле свою душу.

Заметила и Фанни, что угрюмый молчаливый юноша уже через день-другой перестал её избегать, и начала понемногу втягивать его в дела и разговоры. Скрупул дал ей серебряный кинжал и серебряную цепь с талисманом-фиалкой — на случай, если Л’утэ возьмёт верх над Эриком. Но Фанни не испытывала страха.

Её открытость, нежность и доброта смягчили нрав Эрика.

Когда Скрупул добрался до нужного места, он обнаружил, что холод последних осенних ночей намертво сковал заветный родник. Это значило, что вода потеряла свою животворную силу. Даже если отколоть кусок льда и растопить, эта вода уже будет самой обыкновенной водой.

Усталый и невесёлый Скрупул вернулся в город с пустыми руками. Но, приблизившись к дому, колдун не поверил своим глазам: Эрик встречал его у ворот, живой, здоровый и улыбающийся. Он держал за руку счастливую Фанни; первые зимние морозы разрумянили им щёки, — но и только. Стужа их не коснулась.

А Л’утэ сбежал. Будучи стылым духом, он боялся любви, которая заставляет сердце биться и распаляет жаром кровь.

Бьен опустила книгу, положила её на колени и откинулась на спинку дивана.

Снова любовь. Даже в сказке от неё никуда не деться.

Кровь. Любовь.

Поэты любят рифмовать друг с другом эти два слова. И эти два слова, как и то, что они означают, неразрывно связаны между собою самой Правдой.

У сказки о Скрупуле и его ученике имелось нечто вроде продолжения: стылый дух Л’утэ сбежал и пытался захватить ещё кого-то, но потерпел поражение — и снова из-за любви. Только вот на сей раз чуждовище было уничтожено.

Каждая сказка хранит в себе нравоучение. А по словам бабушки Лелы — ещё и колдовской секрет.

Какой же здесь таится секрет? Что духам из Стужи нужно тело, чтобы существовать? Что они боятся затаённого серебра… и любви? Что где-то можно найти источник чудотворной Живой Воды, способной исцелить умирающего?

Считается, что сказки должны развлекать и давать поводы для размышлений. Развлечься Бьен не удалось, зато взамен от вопросов у неё начала пухнуть голова (или же это о себе напомнили остаточные явления простуды).

В коридоре прошуршало, скрипнуло, и чуть-чуть приоткрылась дверь в комнату.

— Я не сплю, — шёпотом сказала Бьен, поднимаясь с дивана. — Доброе утро, мам.

Это и в самом деле была мадам Катрина. Она встретила дочь с нескрываемым облегчением и немедленно затеяла стряпать блинчики. Бьен принялась ей помогать.

Матушка знала (или догадывалась), где именно Бьен провела ночь, но ни словом не коснулась этой темы и даже темы бала. Как будто суббота прошла как самый обычный день, без каких-либо выдающихся событий. Похоже, мадам Катрина ожидала, что Бьен сама с ней поделится своими приключениями, но Бьен пока что собиралась с мыслями — рассказывать матери всё подряд явно не следовало. Уж о связи с Густавом — тем более.

Завтрак в семействе Грандин проходил приблизительно в половину девятого утра каждый день. Явка была не обязательна — если кто-то имел возможность и желание поспать подольше, без еды он бы не остался. Впрочем, чаще всего за завтраком собирались все обитатели квартиры Грандин.

В это воскресенье к завтраку не вышли Медея и Орест. Первая спала, а почему не появился второй, выяснилось почти сразу же.

Дед Фейвел ворчливо отметил, что Бьен, должно быть, вернулась очень поздно, что совершенно не подобает благовоспитанной барышне. Бьен в ответ с улыбкой напомнила, что рабочий день у ИскателейПравды не нормирован, а всякие не-Правдивости любят темноту.

— Орест вчера тоже припозднился. И пришёл нетрезвый! — Рэм торжествующе сдал старшего брата с потрохами.

— Он имеет право. У него наконец-то выдались два выходных дня подряд, — сказала матушка и отпила чаю.

— Теперь при наступлении выходных можно надираться до посинения?

— Не спешите с выводами, молодой человек. Или полу́чите нагоняй.

— Почему?!

— Тебе ещё нет восемнадцати, ты несовершеннолетний.

— В день восемнадцатилетия пойду и напьюсь, — напыжившись, пообещал Рэм.

— Чтобы что? — мадам Катрина фыркнула. — Потом расхаживать с головой наперевес и ныть? По-твоему, опьянение — признак взрослости? Уж прости, я тебя разочарую: опьянение — признак неумеренности и глупости.

— Ага! Значит, Орест неумеренный и глупый! — победно вскинулся Грандин-младший.

— Но теперь он сам решает, каким ему быть. И от последствий страдает тоже сам. А начнёт ныть, получит нагоняй. Всё очень просто, не Правда ли? Рэм, будь добр, сходи за газетами.

Рэм оттопырил нижнюю губу, но послушался.

Бьен сразу разгадала манёвр матери: дед Фейвел явно намеревался прочесть внукам длинную лекцию на тему благовоспитанности, а отвлечь его могли только свежие новости. Так и получилось: газета, едва попав к нему в руки, поглотила всё его внимание.

Мадам Катрина взяла вторую газету, и из неё выпал бумажный квадратик.

— Это для тебя, Бьен, — сказала матушка, протянув его через стол.

Бьен взяла плотно сложенную бумагу, запечатанную серебристой фиалкой. «Ситуайене Бьенэме Грандин» — было выведено над Печатью Правды чётким уверенным почерком.

Печать послушно рассыпалась на частички от прикосновения Бьен.

Девушка развернула записку.

Внутри всё тем же чётким почерком было выведено всего несколько идеально ровных строчек:

Ситуайена Грандин,

В планы пришлось внести вынужденные поправки. Подробнее расскажу при встрече. Сердечно прошу Вас сегодня не искажать Правду и не покидать пределов дома даже ради прогулки. Если Вы готовы довериться мне, пожалуйста, дайте Правдивое обещание.

Г. Круадевер.

Рэм попытался сунуть нос в содержание записки, но Бьен быстро прикрыла её рукой.

— Что? Любовное письмецо от ухажёра, да? — братец по-дурацки хихикнул.

— Ситуайен Круадевер пишет, что заглянет по поводу нашего дела, — Правдиво ответила Бьен.

— В какое время? — заинтересовалась мадам Катрина.

Время в записке не было указано, но Бьен отлично помнила утренний разговор с Густавом.

— Около пяти.

— Как раз к чаю. А что у нас есть к чаю? Надо бы испечь пирог…

— Матушка, он по делу, а не чаи распивать, — многозначительным тоном протянул Рэм.

— Чаепитие ещё ни одному делу не повредило, — отрезала матушка.

После завтрака Бьен, прихватив сгорающего от любопытства Рэма, спустилась в офис. И первое, что она заметила, — Печати Правды мерцали, предупредительно обновлённые, как и было обещано.

А первое, что интересовало Рэма — где провела ночь его сестра.

— Не отпирайся и не увиливай, тебя до самого утра не было дома! — заявил он сразу после того, как плотно закрыл за собой дверь кабинета.

— Ты проверял, что ли?! — возмутилась Бьен.

— А хоть бы и так! — Рэм воинственно приосанился. — Ты, значит, в самом центре событий, а я дома сиди? Не дорос, да? Я тоже веритарчер, смею напомнить!

По крайней мере, он не затрагивал тему девичьей чести сестры.

— Хвала Правде, что тебя там не было, — сказала Бьен, подумав о Мелиссе, — она-то живо бы узнала Рэма, под маской или без маски. И как тогда развернулись бы события — предугадать невозможно…

— Там — это где? В отеле?

— Именно так. Не увиливай! — вернула братишке шпильку Бьен. — Там творилась жуткая чертовщина. Та, что мы наблюдали по соседству, ей в подмётки не годится.

— Туда притащили украденный станок?

— Хуже. Туда притащился чертёжник собственной персоной.

Веритарчесса полила фиалки, устроилась за столом и кратко пересказала всё, что произошло на чёртовом балу — и чуть-чуть после (не вдаваясь в пикантные подробности, потому что без них жизнь Рэма была намного спокойнее и сохраннее).

— Если ты так уверена, что это была Мелисса и что она сообщница колдуна, почему мы до сих пор здесь сидим?! — праведно возмутился Рэм, когда Бьен договорила. — Её надо арестовать! Она же сбежит из города!

— Не сбежит, — уверенно сказала Бьен.

— Но почему…

— Слишком многое держит её здесь. А Густав хочет поймать их всех сразу и за руку, чтобы никто не смог отвертеться.

— Ты опять называешь его по имени! И… — Рэм уставился на руки сестры. На серебряный перстень на её пальце. — И… он… а ты…?

Весьма содержательное высказывание.

— Что?

— Это то же, он не соврал, когда сказал, что хочет жениться на тебе? — в голосе Рэма прозвенел священный ужас. — А ты, получается… приняла его предложение?

— Предложения как такового не было, — сочла нужным уточнить Бьен. — Он просто… сказал Правду.

— Он тебя принудил?!

— Чёрта с два он бы меня принудил! — возмутилась Бьен. — За кого ты меня принимаешь?!

Рэм вдруг как-то весь подобрался, посерьёзнел, очень внимательно посмотрел на неё и тяжело вздохнул.

— По-моему, ты влюбилась. Правда?

Бьен не смогла бы дать точный в Правдивости ответ на этот вопрос.

— Возможно. Я не уверена, что это чувство можно назвать влюблённостью.

— Здравый смысл при тебе, это радует, — пробормотал Рэм.

— Густав… Круадевер тебе не нравится, — констатировала веритарчесса, добавив к имени фамилию ради спокойствия брата.

— Он и не должен мне нравиться, — с вызовом бросил Грандин-младший. — Но с тобой он с самого начала поступил отвратительно, согласись.

— У него были на то причины.

— Так. Кажется, со здравым смыслом я поторопился. Ты уже оправдываешь Круадевера.

— И только поэтому ты на него взъелся?

— Не только, — Рэм напыжился. — Он такой самодовольный, всё знает, всё умеет, но при этом припожаловал за помощью к простым веритарчерам. Да-да, у него есть на то Правдивые причины. А потом он примется тебя шантажировать или ещё чего похуже. Не нравится мне вот это всё.

Бьен подумала, что её брат превратился в голос потаённых тёмных глубин её разума — тех самых, которые время от времени нашёптывали ей об исходящей от аксиоманта опасности.

— Не волнуйся, Рэм, — тихо сказала она. — Я смогу о себе позаботиться. И однажды я всё-таки выйду замуж — почему бы не за аксиоманта? Уж он-то не заставит меня сидеть дома и заниматься хозяйством.

— Кандидатура Тьяго на роль твоего мужа мне уже нравится больше. Но он ухаживает за матушкой, теперь-то я понимаю.

— Однажды и ты женишься, — сказала Бьен.

— На ком?! — Рэма так поразила внезапная перемена темы, что он даже закашлялся.

И, судя по его реакции, подобная мысль ни разу не приходила в его голову.

— Разве у тебя нет девушки на примете?

— Ну, знаешь ли… Так быстро дела не делаются! А твой просветитель сам виноват! — невпопад ответил Рэм.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я? — с подозрением уточнила Бьен.

— Помнишь, что мадам Салвин говорила, что видела, как он обжимался с той девицей?

— Почти наверняка это была Коринна дю Патри. Помню, конечно. И что?

— Вот это мне и не нравится! — выпалил Рэм. — Он чересчур много себе позволяет. С ней обжимался, тебя скомпрометировал… А сколько мы о нём не знаем? Где гарантии, что он, женившись на тебе, станет осмотрительнее? Ещё впутается в скандальную историю и тебя втянет! Или продолжит любезничать с посторонними девицами!

Бьен отогнала непрошеное воспоминание о том, как Густав танцевал с Коринной, и заявила:

— Если он и Вправду когда-нибудь на мне женится, ему придётся пересмотреть эти его привычки.

Получив подтверждение тому, что Бьен не даст поблажек Густаву Круадеверу, Рэм подобрел. Настроение ему отравляло только то обстоятельство, что приходится сидеть и ждать аксиоманта, чтобы предпринимать дальнейшие действия.

— Надеюсь, дальше мы будем работать над этим делом все вместе, — с ударением на последних словах сказал Рэм, исподлобья поглядывая на сестру.

— Представь себе, я тоже на это надеюсь, — ответила Бьен, запирая офис.

На том Рэм окончательно успокоился.

Едва веритарчеры вернулись в квартиру (как-никак, даже у Искателей Правды должен быть выходной день), мадам Катрина нашла всем занятие по хозяйству. Рэма отослали за кое-какими покупками; Бьен, перехватив его уже на пороге, попросила по возможности раздобыть свежую «Шапо Клячку». Сама Бьен вместе с матерью занялась готовкой. Чуть позднее на кухне объявился Орест, щеголяющий зеленоватой бледностью и красными припухшими глазами; мадам Катрина заставила его выпить стакан молока и съесть несколько блинчиков, после чего страдалец уполз обратно к себе. Дед Фейвел дремал в кресле-качалке.

Медея, провалявшись почти до одиннадцати, встала и присоединилась к дамам семейства Грандин; по её собственному признанию, она очень мало в своей жизни занималась готовкой, но охотно взялась помогать с чисткой овощей (а ножом она орудовала мастерски).

Рэм принёс с покупками газету, и её пришлось контрабандно пронести в комнату (чтобы дед Фейвел не засёк). После обеда веритарчеры и увязавшаяся с ними Медея спустились в офис и ознакомились, чем же пополнилась светская хроника за неполные сутки.

Статья о бал-маскараде нашлась в дальнем углу газетного листа — короткая, будто сочинённая второпях (наверняка так и было). И вышла она из-под пера Липко Мёда.

«Минувшим вечером в отеле „Авинэ Гриот” состоялось необычное мероприятие по специальным приглашениям. Впечатления свежи, а никаких подробностей не раскрыть… Однако же утаивать его невозможно! Гости скрывались под масками, и многие — весьма успешно. На ближайшие дни Общество получило обильную пищу для обсуждений.

О, маска — выдающийся аксессуар! Многим не помешало бы носить её и в повседневной жизни. Впрочем, сколько ни прячь лицо, а личность не скроешь. Безжалостная Правда всегда выходит наружу, — и вышла: некоторые маски были сброшены раньше времени и притом с помощью аксиомантии, и был вовлечён в это аксиомант, знакомый Обществу. Произошло немыслимое — то, о чём опасно писать на бумаге, но о чём в ближайшие дни заговорят все вокруг. О, вы заинтригованы? Наберитесь терпения и вскоре всё узнаете. Сантуар не посмеет хранить молчание».

Вслух заметку зачитывал Рэм, и, слушая его, Бьен поймала себя на ощущении, что в стиле Липко Мёда ей что-то кажется смутно знакомым…

— Ничего определённого, кроме намёка на ситуайена Круадевера. Зато у кое-кого с языка так и капает желчь, — заметила Медея.

— У кого? — не понял Рэм.

— У этого бумагомарателя. Или бумагомарательницы. Мне кажется, что это женщина.

Бьен была склонна с этим согласиться.

— Мужчина или женщина, Липко Мёд присутствовал на балу, — сказала она. — На чертовщину только намёк. О нас же — ни слова.

— А смысл? Даже от моей фамилии никакого проку, — Медея передёрнула плечами. — Хотя Конрад не последний человек и в Обществе. Кстати говоря, моего «возвращения» к нему мой муженёк не скрывал и заранее отменил награды за мою поимку. Бедолага Лауд — он излучал всю скорбь мира по упущенным возможностям! А как кривились торгаши при виде меня и Конрада вдвоём — они-то уже надеялись подсунуть ему своих дочек. Не в Общество, так хоть в Круги просочиться. А вы и ни там, и ни тут, не в обиду вам будь сказано…

— Наша бабушка по отцу вхожа в Общество. Нашу фамилию могут использовать, чтобы задеть её, — протянула Бьен.

— Но не использовали. Значит, Липко Мёд не знает, кто ты такая, — рассудила Медея. — Хочу заметить, ловко вы придумали с этим… Лисом. Если что, ты Правдиво можешь указать, что у тебя одолжили лицо в качестве маски. И обозначать, что ты тоже присутствовала на балу, не обязательно.

— Всё равно — даже Правдивое, такое указание вызовет у Сантуара ворох вопросов. Кто такой Лис? Известно ли мне, что он колдун? Почему я дала ему разрешение одолжить моё лицо?..

— Тише-тише. Остановись, дорогуша. Пока что все эти вопросы задаёшь себе ты сама. А ведь даже у стен бывают уши.

— У этих стен уши заложены, — сказала Бьен, вспомнив разговор Мелиссы и Дессина.

— Ты об этом позаботилась? — восхитился Рэм.

— Не я. Ситуайен Круадевер.

Выражение лица у Рэма сделалось презабавным: он оценил по достоинству возможность не бояться подслушивания, но неприязнь к Густаву была сильна.

Уважение к профессиональным качествам аксиоманта победило.

— Что ж, нужно будет при встрече его поблагодарить, — неохотно признал Грандин-младший.

За хлопотами воскресный день пролетел почти незаметно.

Часы невозмутимо (как и всегда) отсчитали приближение, а затем и наступление вечера. Бьен невольно начала беспокоиться — Густав куда-то пропал: обещал заглянуть к чаепитию, но почему-то так и не объявился и даже не обозначил причину своего отсутствия, хотя бы через Понтика.

Мадам Катрина немного растерялась. Рэм недоумевающе хмурился над чашкой чая. Бьен могла только пожимать плечами в ответ на невысказанные вопросы.

Можно не сомневаться: чай и пирог даром не пропали.

Бьен успокаивала себя тем, что Густав набирается сил или подцепил ниточку и занялся поисками сбежавшего Дессина. Она старалась не думать о том, что чертёжник прячется в доме её подруги, но мысли, как заколдованные, ходили по кругу.

Густав обещал отправить к Мелиссе проверку из Сантуара, и, если колдун Вправду там, только Правде и известно, что может случиться…

Знала ли обо всём мадам Марта? А Гудвин?

Бьен подозревала, что они знали.

Какое жуткое понимание — когда вроде бы хорошо знакомые с детства люди на поверку оказываются совершенно другими, далёкими и чуждыми. И как будто вместе с доверием к ним разрушается одна из основ мира. Однако же, кто Бьен такая, чтобы оказываться в курсе всех дел семейства Ажитэ?.. Существуют вещи, которые не доверишь даже самой крепкой и давней дружбе. Ведь и сама Бьен, получается, недостаточно доверяла подруге, пусть даже из желания уберечь от неприятностей. А как всё обернулось бы, если бы Бьен оказалась на стороне Ажитэ, можно только бессмысленно гадать…

Веритарчесса подумывала о том, чтобы подняться на этаж выше и проверить, у себя ли Круадевер, но так и не насмелилась. А вдруг он и Вправду спит? И, не приведи Правда, ещё мадам Салвин высунется — или мадам Фрабуаз, что ничуть не лучше. Оставалось только ждать.

После чая с пирогом Грандины занялись обычными воскресными делами: Орест и Рэм засели за шахматы, дед Фейвел — за свои любимые «крестословы», матушка, напевая песенку, принялась за вязание. Медея под надуманным предлогом увлекла Бьен в комнату.

— Ты вся поникла. Я же вижу. Это из-за него, да? Из-за того, что он не пришёл? — спросила она.

Бьен, путаясь в словах, поделилась с Озорницей своими переживаниями.

— Вот иногда смотрю на тебя и думаю: как ты до своих лет дожила и осталась наивной? Ты же колдунья! Возьми да проверь, куда он подевался! Проходить сквозь стены ты умеешь, а смотреть?

— Мне сегодня нежелательно искажать Правду. Иначе я остужусь.

— Хочешь, я поднимусь и проверю, дома ли он? — немного подумав, предложила Медея.

Предложение, надо признать, было довольно удачное (и заманчивое), но Бьен отказалась:

— Не стоит. Быть может, он просто-напросто отдыхает после применения аксиомантии, а я тут сама себя понапрасну растревожила…

— Луна под утро меркнет, в разлуке чувство крепнет, — продекламировала Медея. — Кажется, так написано в одной из твоих книжек.

В последнее время что ни разговор, то любовные стихи или романтика, подумала Бьен.

— И как это связано?

— Ну, как же? Ты беспокоишься за него. Если бы ты думала только о работе, тебе бы и в голову не пришло, выспался аксиомант или нет. Из вас получится отличная пара.

— Смею надеяться, — пробормотала Бьен.

— Для этого одной надежды мало, — многоопытно сообщила Медея. — Понадобится время, — и проведённое не в праздношатании или расшаркиваниях! Его следует наполнить как можно более тесным общением. Ухаживания — обоюдный процесс, дорогуша. Внимание к мелочам. Притирки. Не придирки! И не притирания! Хотя вот без последних бывает не обойтись. А ещё…

— Тебе доставляет удовольствие вгонять меня в краску?

— Я здесь не при чём, — Озорница лукаво прищурилась. — Краснеешь ты совершенно самостоятельно. Ведь ты сама понимаешь мои слова как смущающие, м-м-м? Слушай, а у вас только один шахматный набор?

— Нет, есть ещё.

— Сыграем?

Бьен поспешила согласиться, пока Медея настроилась на другую забаву, нежели поддразнивать одну отдельно взятую Искательницу Правды.

Вечер прошёл в шумных шахматных баталиях, ненадолго прерванных ужином и мытьём посуды. Густав так и не дал о себе знать. Из квартиры сверху не донеслось ни звука, и, насколько Бьен удалось разглядеть с балкона и пожарной лестницы, ни в одном окне не было света.

— Утро вечера мудренее, — сказала Медея. — Перестань сходить с ума и ложись спать. Это ему положено тревожиться за тебя, — добавила она после короткой паузы.

Бьен последовала совету хлоссы и в понедельник проснулась рано — потому что прекрасно выспалась.

Она не сразу осознала, что больше времени, чем обычно, провела у зеркала, укладывая волосы. Медея же сразу всё подметила, но никак не прокомментировала.

— С твоего позволения, дорогуша, я ещё поваляюсь, — потягиваясь, сказала она. — Уверена, сегодня-завтра всё решится, и я наконец освобожу твою кровать. Хотя, быть может, к тому времени ты обзаведёшься новой…

От провокационной темы Бьен сбежала, прикрывшись первым попавшимся тёмным костюмом. В сочетании с простой белой блузкой и галстуком — не лучший вариант для встречи с наречённым, но ведь изначально планировался рабочий день, а не свидание.

К сожалению (иногда и к счастью), планы имеют свойство трескаться по швам.