11 глава. Посмотри в глаза чудовищам

После еды Сережу разморило. Стресс, лекарства, вода — всё это усыпило его. Доедая, он уже клевал носом. Сыночек вежливо поблагодарил меня и Платона за ужин и ушел в спальню.

Я хотела вымыть посуду, но Платон не дал мне даже подойти к раковине. Он сложил туда всю посуду и принялся ее мыть.

— А я что буду делать, Платон?

— А вы будете отдыхать. Представьте себе: так можно, и даже нужно, — улыбнулся он.

Я села за стол. Как странно! Сижу в кухне у чужого мужчины. Он моет посуду. А я смотрю в окно. И ничего не делаю. Даже не помню, когда кто-то мыл посуду за меня.

Соломенный абажур согревает кухню мягким, теплым светом. Вся кухня сделана из необработанного дерева. Только в большой стол для готовки впаяна мраморная столешница. Всё просто и без изысков. Видно, что очень дорого, но не пафосно, а по-домашнему.

Платон ловко мыл посуду. Он успел переодеться. На нем были черные брюки военного покроя с карманами на бедрах и коленях. И черный свитер грубой вязки с кожаными погонами. Ему очень шел этот военный стиль.

Платон спиной почувствовал мой взгляд, внезапно обернулся и улыбнулся. И я невольно засмотрелась на него. Красивый мужик! Темные волосы падают на лоб, карие глаза смеются. И главное — ощущение мужественности и доброты, которое исходит от него. И еще руки. Красивые, с длинными пальцами, но не изнеженные, а перевитые жилами. Значит, сильные, но при этом явно очень нежные. И если такие руки прикасаются к женщине, то…

— Все в порядке? — спросил он, по-прежнему улыбаясь.

— Да, спасибо! — я поспешно опустила глаза и почувствовала, как щеки заливает краска стыда.

Неловко получилось. Я его откровенно разглядывала, а он заметил. Дура! Нужно было тихо рассмотреть. Просто я как-то никогда не обращала внимания на мужчин. Во-первых, у меня есть Дима. Во-вторых, вообще всегда не до этого было. А сейчас… я вдруг представила себе, что эти сильные руки меня обнимают. И не почувствовала отвращения, как раньше, когда думала о том, что придется стать его любовницей. И даже… ну нет!

Надя, перестань! Черт! Это глупо! Вдох-выдох, вдох-выдох… ладно, себе врать тупо. Мне вдруг захотелось, чтобы эти руки меня нежно обняли. Наверное, потому что я давно не чувствовала себя красивой и желанной. Давно не чувствовала мужской нежности. Да и не нужно было. Сереженька, его здоровье и проблемы дома занимали все мои мысли.

И вдруг внутри что-то ожило. Внезапно и нежданно. И появились такие мысли, которых не было со времён замужества.

А ведь я даже и не была никогда ни с одним мужчиной. До Димы у меня никого не было. То есть, был один одноклассник, которому я нравилась. Но тогда Дима уже появился в моей жизни. Я училась в последнем классе. Дима был старше на четыре года. И такой взрослый уже. Сам зарабатывал, ни от кого не зависел. Даже машина была. Старенькая, но он на ней так лихо ездил, словно это «Бентли».

Как-то Дима приехал за мной после уроков и увидел, что я иду с этим мальчиком из школы. И после этого навестил его. И четко и ясно объяснил, что ловить ему рядом со мной нечего. А потом пришел ко мне и заявил:

— Я этому мелкому малость ряшку подрихтовал. Ему теперь в темноте не страшно ходить, свой фонарь под глазом имеется.

— Зачем ты так, Дима? — спросила я.

— Потому что ты — моя принцесса. Кто подойдет — порву на британский флаг, — ответил он и обнял меня крепко-крепко.

И поцеловал так, что у меня голова закружилась. А больше он себе ничего не позволял. Ждал, пока я школу закончу, пока восемнадцать мне исполнится. И тогда мы сразу поженились.

— Таких, как ты, принцесса, и нет больше. Все шалашовки. А ты у меня чистая, только для меня, — говорил он мне до свадьбы.

А мне очень нравилось, что он такой взрослый и сильный, и так меня любит. И так бережет. И никому не уступает. Я, действительно, себя чувствовала принцессой. Поэтому опыта с другими мужчинами у меня и нет. Ну разве что фантазии о шубе на голое тело. Так это еще до Димы началось. И эти мечты так и не сбылись. А теперь уже вряд ли.

Платон закончил мыть посуду и сел напротив меня за стол. Он вытащил из кармана телефон и проверил сообщения. И вдруг я вспомнила, что не предупредила Соломонову. Боже! Какая же я дура! Сижу тут с фантазиями и воспоминаниями, а Дима, возможно, меня ищет у Виолетты. Он-то знает, что она моя единственная подруга.

— Извините, Платон, можно мне ваш телефон? Мой дома остался. Нужно срочно позвонить.

— Конечно, — он протянул мне телефон и встал. — Я в гостиной побуду, — он вышел.

Соломоновна ответила на первом сигнале соединения. Словно сидела с телефоном руках и ждала. У меня сжалось сердце от нехорошего предчувствия.

— Шкильда, ты куда пропала? — заорала она. — Я тебе сделаю вырванные годы из едва оставшихся дней!

— Виолочка, ты… ты… в порядке? — у меня горло сдавило судорогой.

— Так, закрой сначала рот, потом телефон. Я тебе сейчас перезвоню по видеобеседе, — она сбросила звонок.

И немедленно перезвонила снова. Я поспешно нажала на значок видеокамеры.

— Шо ты знаешь, шкильда? Шо я имела! — она закатила глаза.

— Виолочка, если Дима тебе сделал что-то плохое…

— Он? Мне? Твой босяк? Ха! — она запахнула алый шелковый халат в черных драконах, из которого яростно рвалась на свободу огромная грудь в черном, с кружевом, лифчике «пуш-ап». — Если бы ты видела то, шо видела я! А где ты сейчас? — она сощурилась, разглядывая кухню. — Это шо мраморный стол? Сдвинь костлявое бедро, я рассмотрю.

— Да обо мне потом, — отмахнулась я. — Расскажи мне, как ты!

— Не хочу тебя расстраивать, но у меня все хорошо. Припирается сейчас твой босяк. Имеет бледный вид. Только рожа перекошена от злости. Я ему открываю, вся красивая, уже в халате. Потому что генерала жду. Потому и открыла, даже не глядя в глазок. Я ж думала, шо это мой Ромео примчался так, шо аж дым из тухэса, то есть, из попы, как у реактивного самолета. А твой босяк мне сразу с порога: «Где моя жена?» Ну я ему: «А где шалом на вашу хату? Наше вам с кисточкой! Как ви себя имеете?» Так он меня чуть ли не отпихнул, влетел в квартиру и устроил шмон. Все двери открывал и искал тебя.

— Я ему сказала, Виолочка, что поехала к тебе. Потому что мне нужно было уйти из дома хотя бы ненадолго. И тебя не предупредила. Прости меня, ради бога! Я — дура! Идиотка! Так тебя подставила!

Я быстро рассказала ей обо всем, что произошло.

— Вот поц задристанный! — возмутилась Соломоновна. — Но ты не делай себе нервы, рыба моя золотая. Он уже свое получил.

— Кто? Дима? Как? — не поняла я.

— Так ты послушай, шкильда. Он меня спросил, где я тебя прячу и сразу начал угрожать. И стоит, глазами меня пожирает, я аж слышу, как он чавкает. А я ему объяснила, шоб он мне не крутил гланды. Потому что сейчас будет одно из пяти: или он закроет поддувало, или четыре раза получит по морде. Он на меня прет. Орет, что ты можешь быть только у меня. Я ему говорю: «Ша! Шо ты бежишь впереди паровоза? Надя еще сюда не пришла!» И в этот момент врывается кавалерия. Мой генерал ФСБ. А с ним же всегда ездят тушкохранители. Там такие биндюжники с Привоза! Они бошками утыкаются в потолок. Генерал как увидел, шо этот босяк мне делает черную жизнь, так сразу крикнул: «Фас!» И его полканы твоего Диму как ухватили! И как его разделали! Моя бабушка так фаршировала гефилте фиш, то есть, фаршированную рыбу. Аккуратненько так фаршик пихала внутрь карпика. И эти головорэзы твоему тоже так аккуратно напихали. Причем не в квартире. А сразу вытащили на площадку, шоб мне не попортить имущество. Я им кричу: «Не бейте его так сильно, вы же вспотеете!» А потом к нему вышел мой генерал. Он вроде такой шмындрик, то есть, задохлик, и тихий, как море в штиль, но тут он имел лицо всё в пене, как скаковая лошадь. И сказал, шо здесь не баня: нет ни голых, ни дурных. И шоб твой босяк убрал мнение со своего лица. Потому что если он еще раз поднимет что-то тяжелее доллара не только на меня, но и на тебя, так ему помешают впечатляться от жизни. И он побежит так быстро, шо догонит свой инфаркт прямо в могилке на самом дальнем кладбище, потому шо на приличном его таки не похоронят. Так шо можешь не волноваться! Он тебя больше не тронет. Но я тебя очень прошу, шкильда, переезжай ко мне!

— Спасибо, Соломоновна! Что бы я без тебя делала! — я заплакала.

— Ой, не надо мне портить нервы, я тебя прошу! Их есть кому испортить, — она заплакала, открыла коробку шоколадных конфет и съела сразу две штуки. — Нет, ты видела? Мой шмындрик мне носит конфеты. Я ему говорю: «Ты же потом сам будешь возмущаться, шо я располнела. Не надо шоколада. Дари бриллианты, я буду сверкать!»

Я засмеялась сквозь слезы.

— Так, шкильда, я смотрю, шо ты в хороших условиях. Но у меня будет лучше. Поэтому хватай в зубы шматес, то есть, вещи, ребенка наперевес и греми костями в сторону моего дома. Потому шо я не имею покоя! Шестая конфета уже не лезет в рот! Поимей совесть! Я же так умру посреди полного здоровья!

— Я должна это все обдумать. Спасибо тебе, Виолочка! — я закрыла телефон и заплакала.

Почему всем всегда плохо рядом со мной? Соломоновне, Сереже. Что со мной не так?

Платон

Свет по капле уходил из Нади. Она сидела в кухне, согнувшись, держала в руке телефон и смотрела в погасший экран. В глазах стояли слезы. За спиной печально свернулись поблекшие от слез серебряные крылья, покрытые снегом. Платону вдруг захотелось прикоснуться к ним рукой. Снег — это замерзшие слезы. Его легко растопить, если прижать ее сейчас к себе, обнять и поцеловать. Тихо, нежно, осторожно, в уголок рта. Он наклонился к ней и вытянул руку. Она почувствовала его дыхание за спиной и обернулась. Платон поспешно спрятал руку за спину.

— Что случилось, Надя? Поделитесь со мной.

— Ничего нового, — печально усмехнулась она и зябко передёрнула плечами. — Спасибо вам за телефон. Если не возражаете, пойду спать. Можно мне лечь в спальне с Сережей?

— Конечно! Вы можете делать все, что захочется. Считайте, что это ваш дом.

Она встала, молча дошла до двери в кухню, но повернулась и подошла к Платону.

— Я вас так и не поблагодарила за помощь.

— Не нужно, Надя. Поверьте: ничего я не сделал.

— Нет, — горячо возразила она. — Вы даже сами не понимаете, насколько много сделали и как помогли! — она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

Крылья за ее спиной дрогнули и … нет, не раскрылись, но чуть приподнялись. Снег, мягко шурша, осыпался на пол, превращаясь в лужицы воды. Надя повернулась и вышла из кухни, ступая прямо в лужицы, не замечая их. Платон улыбнулся и вышел из кухни вслед за ней, осторожно обходя существующий только в его воображении талый снег.

Платон зашел в мастерскую и зажег свет. Сел в кресло и начал делать наброски. Первый, второй, третий, четвёртый — нет, не то. Образ Нади ускользал от него. Платон яростно скомкал пятый набросок и швырнул его на пол. Плотный лист, не до конца сжатый, развернулся. Нарисованная карандашом Надя серьёзно и печально посмотрела на Платона.

Сходство почти фотографическое. Но суть ускользает. Потому что свет медленно выходит из нее по капле. Причина только в одном: ее неандерталец-муж. Этот гопник уничтожил свет. Скомкал его грязными руками. Так как привык уничтожать все прекрасное, к чему прикасается. Кроме Адель. Почему? Если этот жлоб ее не уничтожил его бывшую жену, может быть, она и не была прекрасной с самого начала?

Но Надя другая. Платон не мог понять, как она выжила вообще рядом с этим бычарой? Как смогла сохранить свет? И как могла верить этому животному? Неужели она не видит, насколько он мерзок? Или в ней столько света, что хватает на них двоих?

Платон скомкал очередной набросок. Она здесь, в его доме. И если сейчас попросить ее попозировать, то, возможно, ему бы удалось ухватить эту ускользающую красоту. Нет, нельзя ее будить. Она так устала!

Хрупкая, маленькая, худенькая — она пытается держать удар. Сама не понимает, сколько в ней внутренней силы. Такой стойкий оловянный солдатик, который продолжает бороться, даже стоя на одной ноге, объятый пламенем. Платон прикоснулся к щеке, на которой еще теплел след от ее губ. Вот так всегда с феями: они уже умчались, а волшебство еще остается.

Внезапно за спиной скрипнула дверь. От неожиданности Платон выронил альбом и обернулся. На пороге стояла Надя. Босиком и в его белой рубашке, надетой на голое тело.

— Извините, я без спроса взяла вашу рубашку со стула в спальне.

— Правильно сделали. Виноват: не подумал, что вам не в чем спать.

— У меня есть немного вещей в сумке, но пижаму забыла. Я потом постираю.

— Не нужно, — улыбнулся он. — Буду носить ее, как знак отличия. Ведь платка у вас нет.

— Платка? — не поняла она.

— Ну да, — пожал плечами он. — Знаете, рыцари за подвиги в честь прекрасной дамы получали от нее платок. Прикрепляли его к поясу и очень гордились. У меня вместо платка будет рубашка, которую вы носили.

— Разве я прекрасная дама? — тихо и очень серьёзно спросила она.

— Вы лучше, — так же серьезно ответил Платон. — Вы — принцесса, заточенная злым драконом в высокой башне.

Надя подошла к окну, задумчиво провела рукой по стеклу. Платон встал, подошёл к ней и замер позади. Ее макушка была прямо у его губ. Он закрыл глаза и вдохнул запах ее волос. Надя обернулась, услышав его вздох, и растерялась. В ее глазах мелькнул испуг.

Платон понял, что поспешил. Идиот! Она сейчас подумает, что он требует плату за помощь. Вот дебил! Ты ведь знаешь, что с ней все по-другому. Что с ней так нельзя. И все равно позабыл об осторожности. Испуг в ее глаза сменился покорностью. Она ждала, когда он начнет брать с нее плату за помощь, гостеприимство и участие в ее жизни. Платон ясно прочитал на ее лице, что она готова к этому. Еще бы! Одна, с больным ребёнком, который тянется к нему, к Платону. А он ведет себя сейчас, как урод, который пользуется случаем.

Платон сделал шаг назад и с фальшивой бодростью сказал:

— Хотите кофе? Все равно мы оба не спим.

Она явно растерялась, потому что ждала другого. И даже переспросила:

— Кофе?

— Ну да.

Ее до детской наивности выразительное лицо, на котором легко читались все мысли, вспыхнуло радостью облегчения. Платон был уверен, что она мысленно выдохнула: «Слава богу, пронесло!»

— С удовольствием, сейчас сварю, — она осторожно обошла его, направляясь к двери.

— Ну нет! Здесь я вам не уступлю. Разрешите представиться: восточный тиран. Жёсткий и непримиримый, — он щелкнул каблуками и склонил голову. — Кофе ирландский, настоящий, мне его в зернах привозят из Европы. Эти зерна сначала замачивают в ирландском виски, сливках и коричневом сахаре. А потом настаивают и сушат. Я его сам мелю, сам варю в закопчённой джезве из натуральной меди без всяких там кофе-машин. Этой джезве почти двести лет. Я ее за дикие деньги купил в Багдаде. Потому что именно Багдад раньше славился своим кофе. И секрет его был в особых джезвах из меди. Поэтому ни за что не уступлю это женщине.

— Да ладно, — удивлено протянула она. — Вот прямо имеет такое значение, кто варит? Мужчина или женщина?

— Да вы даже не знаете, о чем речь идет! — Платон решительно направился на кухню.

Пока он молол кофе, Надя с ревнивым вниманием наблюдала за ним, стоя за его плечом. Потом тщательно следила, как он ссыпает кофе в джезву и колдует у плиты.

— Да я точно также делаю, — воскликнула она. — Сейчас мешайте, иначе сбежит, — она схватила ложку и попыталась размешать коричневую пену, которая вот-вот была готова выплеснуться на плиту.

— Ни за что! — воскликнул Платон, перехватывая ее руку.

— Плиту же зальет!

— Да черт с ней! Главное: не мешать, когда поднимается пена. Испортите весь вкус!

— Нет никакой разницы! Только грязь разведете! Дайте мне, — она высвободила руку из захвата и вдруг решительно отпихнула Платона в сторону. — Я что кофе варить не умею, что ли? При всем уважении, на кухне вам лучше со мной не соперничать.

Но только Надя прикоснулась ложкой к кофейной пене, как Платон снова перехватил ее руку, решительно сомкнув пальцы на тонком запястье.

— Нет, говорю вам! Не трогайте! Сейчас испортите весь вкус!

— Да не придумывайте! — отмахнулась она. — Воображение у вас, конечно, богатое. Понимаю. Вы же творческий человек. Но вот такие элементарные вещи оставьте уж, пожалуйста, для нас, простых смертных.

— Всё, аргументы закончились. Терпение тоже. Перехожу к решительным мерам. Как говорил великий князь Святослав Игоревич: «Иду на вы», — честно предупредил Платон и легко, как пушинку, поднял Надю, ухватив за подмышки.

Надя покорно застыла в его руках. Ее тело напряглось, как струна. Держа ее на весу прямо, «свечой», лицом к себе, Платон отнес Надю к столу и хотел опустить на пол. Но вдруг увидел ее глаза. Она продолжала сжимать ложку и хмурить брови, а глаза смеялись. Одна из шпилек упала, волосы из причёски-короны рассыпались. Она громко дунула, убирая пряди с лица.

Ее дыхание обожгло Платона. Он не удержался и поцеловал ее в губы. Не в уголок рта, а полностью захватив ее губы своими. Она побледнела, зрачки расширились. Тревога, удивление, страх и… тщательно скрываемое желание отразились на ее лице. Она замерла в его руках, положившись на его, Платона, волю. И он увидел тот самый нерв, ту гамму чувств, которая перевернула его жизнь там, в кафе, когда Надя приехала возвращать ему телефон.

В его руках трепетала Адель Климта. Покорная, смиренная, очень уставшая. Женщина, которая от мужчины хотела только одного: счастья. Так мало, так много, так просто, так несбыточно. За спиной шипел, разливаясь по плите, кофе. А Платон не мог оторвать от Нади взгляд. Серебро. Тусклое, слабенькое, едва заметное под черным слоем страха, оно пыталось засиять. Оно тонкими, как пальцы, лучиками, стремилось раздвинуть мрак ее, Нади, чертовой жизни. Но у него не получалось. Платон осторожно опустил Надю на пол, чтобы не напугать хрустальную нежность серебра. Чтобы оно не спряталось снова под гнетом боли.

Вот она, эта суть, что ускользала на набросках: страх собственных желаний. Боязнь перемен, которые молотком стучали в мозг. Которые требовали от нее проснуться. А она, Надя, спала в грязном болоте неудавшейся жизни. В паутине тирана-мужа, этого гопника, который даже не понимал, какое сокровище держит в руках.

Крошечная часть Нади хотела свободы. Но привычка терпеть боль, терпеть молча и покорно, душила эту часть, не давая вырваться на волю. Точно как у Адель Климта, которая понимала, что живет с тупым торгашом, который интересуется только деньгами. Понимала, что нужно бежать, спрятаться, скрыться, но так и не смогла этого сделать. Ведь в еврейских семьях тогда не разводились. Точно так же, как в понимании Нади не разводятся, если есть больной ребенок.

— Я… вспомнил… — Платон нервно сглотнул, — мне… нужно в мастерскую. Срочно! Простите меня, кофе отменяется. Я там… вы здесь… сами, пожалуйста, — он осторожно опустил ее на пол и выскочил из кухни.

Платон ворвался в мастерскую. Дрожащими руками схватил чистый холст и установил на мольберт. К черту наброски! Он ухватит эту суть сейчас. Набело. Красками на холсте.

Платон лихорадочно писал и ничего не слышал. Он вообще не воспринимал реальность. Даже не поблагодарил Надю, когда она тихонечко, на цыпочках, зашла в мастерскую и поставила на табурет рядом с ним чашку ирландского кофе.

Платон выпил его, не чувствуя вкуса. Он, как сумасшедший, работал до утра. И когда серый утренний зимний свет проник в мастерскую, Платон отошел к противоположной стене огромной мастерской, сел на пол и прислонился к стене, глядя на картину.

У него получилось. Теперь можно умирать. Или до конца жизни ничего больше не писать. Ничего прекраснее этого уже не будет. Главная картина жизни была закончена за полночи. Если бы ему кто-то такое рассказал, он бы не поверил. Он и сейчас не верил, что эта красота — его творение. Платон встал, раскрыл стоящую в углу черную ширму и закрыл картину. Накрывать холстом нельзя, краска еще не высохла. Но показывать ее миру он был не готов. Нет! Еще не время! Пусть пока побудет за ширмой. Платон зевнул, устало потер глаза, лег на кушетку возле окна и заснул.

Его разбудила Надя. Осторожно поглаживая по плечу, она шептала:

— Платон, проснитесь! Завтрак готов.

Платон вскочил на ноги так резко, что она вздрогнула и отшатнулась.

— Извините, не хотел вас напугать.

— Да ничего. Это вы из-за меня спали здесь, на узкой кушетке и без одеяла? — она всплеснула руками.

— Нет, — улыбнулся он. — Когда работаю допоздна, всегда здесь засыпаю. Не волнуйтесь.

Платон быстро принял душ, переоделся и вышел на кухню. Сережа уже завтракал, глядя в планшет. Надя поставила перед Платоном дымящуюся яичницу, тост с сыром и кофе.

— Рай, просто рай! — Платон отхлебнул кофе.

Надя присела на краешек стула, глотнула кофе, сжимая керамическую кружку обеими руками, и осторожно сказала:

— Сереженька, мы тебя сейчас отвезем в школу по дороге на работу. Я твои вещи возьму с собой. А потом мы вернемся домой.

Сережа перестал жевать и с тоской посмотрел на нее. Платон поспешно вмешался в беседу:

— Это совсем необязательно. Оставайтесь, пожалуйста, столько, сколько хотите.

— Мам? — умоляющим тоном прошептал Сережа.

— Сынок, это неудобно.

— Ну только на один день! Один! — Сережа поднял указательный палец.

— Милый, папа будет волноваться. Нам нужно вернуться.

— Извините, что вмешиваюсь, но мне кажется, что не нужно, — заметил Платон.

— Я очень признательна вам за помощь, — Надя поставила кружку на стол и сложила ладони лодочкой в благодарном жесте. — Но так нельзя. Мы обязаны вернуться. Поверьте!

Платон проглотил горький ком разочарования. Они сейчас уйдут. И дом снова замрет. И дело не в картошке. А в том, что давно ему не было так хорошо от чужого присутствия. Он был замкнутым по натуре. Не любил чужаков в доме. Но Надя не была чужой. И ее сын тоже.

— Ну, если вы настаиваете, — разочаровано протянул Платон.

Внезапно он заметил, что Сережа, озабоченно морща лоб, рассматривает какие-то рисунки на планшете. И ему явно не нравится то, что он видит.

— А можно мне тоже посмотреть? — попросил Платон.

— Да. Только не смейтесь, ладно? Они не получились. Что-то не то. Никак не пойму что.

— Почему я должен смеяться? — пожал плечами Платон и взял протянутый мальчиком планшет.

Там были наброски. И на всех был Ведьмак. На коне, возле костра, сжимая меч в бою с чудовищем. Рисунки были поразительно взрослые. Рука уверенная, штрих размашистый и нервный. Но не хватало элементарного умения. Если бы Платон в одиннадцать лет умел так рисовать, то, возможно, его жизнь сложилась бы совсем по-другому.

— Ну как? — тихо спросила Надя.

Вытянув шею, она внимательно следила за тем, как Платон листает наброски.

— Слушайте, это поразительно! Я тоже люблю Ведьмака, — искренне восхитился Платон.

Неудивительно, что мальчик так зациклен именно на этом персонаже из книг фэнтези, игр и фильмов. Мутант-одиночка, не похожий на других. Проклятый с детства своим уродством и той силой, которую это уродство принесло.

— Сергей, ты позволишь пару замечаний? — Платон встал, открыл ящик стола, достал оттуда карандаш и листы бумаги.

— Конечно! Буду очень рад, — Сережа подвинулся к нему.

— Только без обид, ладно? — предупредил Платон. — Если критика тебя раздражает, просто скажи и я замолчу.

— Нет-нет! Я правда хочу! — горячо возразил Сережа. — Мне нужно знать правду. И нужно учиться. Понимаю.

— Садись рядом, кое-что покажу, — Платон протянул ему карандаш.

Сережа взял карандаш. Платон положил руку на его пальцы, сжимающие карандаш.

— Можно?

— Да, — кивнул Сережа.

— Отлично! Смотри: линии контура должны быть четче. От их ширины зависит перспектива, потому что они создают тень. А тень в живописи — это всегда впечатление, которое рисунок производит на зрителя.

Серёжа внимательно следил за тем, как его собственные руки под чутким руководством Платона вырисовывают линии. Он даже дыхание задержал. И когда на листе возникло лицо Ведьмака с грозным внимательны взглядом, он не удержался и воскликнул:

— Бомбически!

Платон рассмеялся.

— Очень красиво! — восхитилась Надя.

— Видишь, Сергей, как он изменился? У тебя он немного сомневающийся. А у нас с тобой уверенный в себе. А всего-то нужно было закончить пару линий, заштриховать их и сделать тень.

— Жаль, что в жизни так нельзя: заштриховать, чтобы быть уверенной в себе, — тихо произнесла Надя.

Рука Платона замерла. Как просто она это сказала! И сколько тайной боли скрывалось за этой простотой! Удивительно! Как при такой жизни с неандертальцем в ней не погибли тонкость, чуткость, умение ухватить суть. Люди годами учатся тому, что у нее есть от природы. Он представил ее рядом с этим гопником и пальцы задрожали. Даже мерзко думать о том, что этот неандерталец может к ней прикасаться.

— У меня так не получится, — печально констатировал Сережа.

— Еще как получится! — успокоил его Платон. — А знаешь почему Ведьмак стал таким?

— Потому что он воин, — пожал плечами Сережа. — Магия, знания, опыт в бою.

— Нет, Сергей. Он не боялся смотреть в глаза чудовищ. Наши страхи, наши «не хочу» — это чудовища. И если смотреть им прямо в глаза, они отступают.

— Знаю, — тихо сказал Сережа. — Я посмотрел в глаза папе. И он отступил.