12 глава. Правило номер семь: найди слабую сторону мужа

Надя выронила керамическую кружку. Раздался звон. Осколки разлетелись во всей кухне.

— Пойду одеваться, — Серёжа встал и вышел из кухни.

Надя присела на корточки, собирая осколки. Волосы упали на лицо. Платон не видел ее глаза. Да и не нужно было. Ее плечи вздрагивали, а тонкие пальцы дрожали. Он присел на корточки рядом с ней, осторожно взял ее за руку и прошептал:

— Дети всегда все утрируют. Тем более, Сергей с его явно очень богатым воображением. Не переживайте. Конечно, у него конфликт с отцом, но уверен, что он просто сейчас злится. А потом успокоится и не вспомнит даже, что сравнил отца с чудовищем.

Платон врал, пытаясь успокоить Надю. В глубине души он понимал, что чувствует Сергей. Сам в свое время считал своего отца монстром. Правда, мысли свои не озвучивал. Во всяком случае, в одиннадцать лет.

— Вы не понимаете, — всхлипнула Надя и подняла на него полные слез глаза. — Это не Дима чудовище. Это — я.

— Ну что вы, Наденька! — улыбнулся Платон и хотел добавить, что она больше похожа на фею, но постеснялся.

— Это я, я, я — чудовище! — она села на пол и закрыла руками лицо.

— Я, — повторяла она, рыдая.

Платон осторожно погладил ее по плечу. Она не сопротивлялась. Не пыталась скинуть его руку. Он подал ей бумажное полотенце. Она сжала его в руке, но слезы не вытерла, продолжая рыдать. Платон не выдержал, сел рядом с ней на пол и обхватил ее двумя руками.

— Не все так страшно. Не верю я вам. Вы не можете быть монстром.

— Вы не знаете ничего, — упрямо повторяла она.

— Так расскажите, — предложил он.

Она вдруг отстранилась, выскользнула из его объятий и встала. Открыла кран, умылась и вытерла лицо бумажным полотенцем.

— Как-нибудь в другой раз. Это слишком долго и слишком больно. Мы и так перешли все границы приличий, ворвавшись в ваш дом и в вашу жизнь.

— Это как раз тот случай, когда город сдался без боя, — Платон встал. — Жители сами открыли ворота и горячо приветствовали победителей.

— И вопили: «Смерть иноземным захватчикам!» — сквозь слезы печально улыбнулась Надя и помахала руками, как крыльями, изображая ворона из старого фильма «Город мастеров», который хрипло каркая, произносил эту фразу.

— Нет, — рассмеялся Платон. — Они кричали: «Слава иноземным воинам, детям Прометея, что несут огонь и свет в наш город, покрытый тьмой!»

Надя

Мы отвезли Сережу в школу. Потом Платон подкинул меня до дома.

— Надя, вы уверены, что вам стоит туда возвращаться? — спросил он перед тем, как я вышла из машины.

— Да, Платон. Это моя жизнь. Плохая или хорошая, но моя, понимаете?

Он молча кивнул.

Я понимала, что чувствует Сереженька. И мне не хотелось домой. Наверное, в первый раз в жизни. Но еще больше мне не хотелось стать обузой для тех, кто искренне пытался помочь. Дима в гневе страшен. Да, телохранители генерала осадили его один раз. Но я же знаю своего мужа. Он так не сдастся. Дима просто оказался не готов. А в следующий раз он явится к Соломоновне с пацанами. И будет бойня. А если я еще останусь у Платона, то мне даже страшно подумать, что с ним сотворит мой муж.

Нет, я все должна сделать сама. Медленно и постепенно, чтобы никто не пострадал.

С замиранием сердца я зашла в прихожую. Прошла в спальню, краем глаза заметила, что Дима сидит в кухне и пьет чай. Увидев меня, он встал и пошел за мной. Все его лицо было покрыто ссадинами. На скуле расцвел багрово-фиолетовым цветом здоровенный синяк.

— Явилась, — он не спросил, а констатировал факт. — Ребёнок где?

— В школе, — я открыла дверь шкафа и спряталась за ней, переодеваясь в халат.

Дима так рванул дверцу шкафа, что чуть не сорвал с петель Я вздрогнула и непроизвольно закрыла руками грудь, стоя перед ним в белье. Дима внимательно оглядел меня и заявил:

— Значит, так, на работу ты больше не пойдешь. Я так решил.

— Дима, не начинай этот разговор заново. С работы не уйду, — я накинула халат и отправилась в ванную.

Хотела было закрыть за собой дверь, но он подставил ногу.

— А чего ты не спрашиваешь, кто меня расписал, как бог черепаху? Тебя это не колышет, нет?

— Мне жаль. Но ты сам виноват.

— Опа! Вот как ты заговорила. Осмелела, да? Или оборзела? Ты что думаешь: мне шавки генеральские один раз шайбу расписали, так я стреманусь? Да мне по барабану! Просто обидно, Надюха, что ты мне всю жизнь переломала, а теперь еще и физиономию.

— Дима, дай дверь закрыть. Мне нужно помыться и ехать на работу.

Он ногой открыл дверь, схватил меня на руки, донес до кровати и усадил на нее.

— Сказал: не пойдешь. И твоя подружка тебе не поможет. Я просто не был готов. А в следующий раз брякну пацанам. Так мы еще посмотрим, кто кого лучше распишет. Так что не рыпайся.

— Не понимаю: чем тебе так моя работа мешает, Дима?

— Да не гони! — он согнул ногу в колене и поставил на кровать рядом с мной так, чтобы я не могла встать. — Ты ж у меня не дурочка с переулочка. Все ты понимаешь! Только в искусстве ничего не сечешь. Поэтому работать там можешь только давалкой. Думаешь, я позволю себя позорить?

— Ах давалкой? — я попыталась встать и хлопнула его по ноге, но он надавил мне на плечи, усаживая обратно. — Не ты ли мне говорил, что я плоха в сексе? Что я больше тебя не завожу? А если так, то и других не завожу тоже. Так чего же ты так испугался, Дима?

Он растерялся, во все глаза глядя на меня. Словно я табуретка, которая внезапно заговорила.

— Ну, чего же ты молчишь, Дима? Объясни! Потому что вы, мужчины, так гордитесь своей логикой! А в твоих словах логики ноль.

Дима неожиданно засмеялся, убрал ногу с кровати и сел рядом со мной.

— Ловко ты, — хмыкнул он и вдруг обнял меня.

Я дернула плечом, сбрасывая его руку.

— Надюха… ты…

— Не трогай меня, Дима! — перебила его я и вскочила с кровати. — Не прикасайся. Иначе сейчас закричу! Хватит! — из моего горла вырвался такой громкий крик, что я сама растерялась.

Дима примирительно поднял руки и сказал:

— Чего ты орешь?

— Я еще не так заору! Хватит, сказала. Всё! Ты больше не поднимешь на меня руку. Никогда! Слышишь? Никогда!

— Сорян. Слушай, давай обнулимся. Мы чего-то оба оборзели, Надюха. Реально пургу гоним.

Что? Он извиняется? Или мне это послышалась? Нет, определенно нет. Вон какое лицо виноватое. И вся его быковатость внезапно куда-то делась. Нормальный, обычный и даже странно спокойный Дима сидел передо мной на кровати.

И внезапно я поняла, в чем дело. Раньше он думал, что я никому, кроме него, не нужна. Поэтому позволял себе все, понимая, что его благоверная никуда уже не денется. А теперь понял, что его жена нравится мужчинам. Более того, внезапно осознал, что я чего-то стою, если меня могут пригласить работать в престижной галерее. В этот момент я готова была поклясться, что в его глазах мелькнуло уважение, которое почему-то исчезло много лет назад.

Значит, не нужно было столько лет терпеть и соглашаться? Нужно было на него орать, как Адель? Она вот орет и слова ему сказать не дает. И Дима это терпит. А я ведь даже и не пыталась никогда. Почему же любовница моего мужа поняла это, а я за столько лет нет? Или это потому, что фсбешники Соломоновны его припугнули? Да нет, вряд ли. Хотя мозги, конечно, малость вправили. Они это умеют. Просто Дима понял, что его клуша тоже чего-то стоит, раз ее хотят другие мужчины.

А я совершила огромную ошибку, что за столько лет так и не поняла, вернее, не изучила своего мужа. А ведь не зря говорят, что нужно вместе пуд соли съесть. А еще пройти огонь, воду и медные трубы. Огонь с водой мы преодолели. Соли тоже наелись. Испытание славой, то есть, медными трубами, не прошли. Вернее, Дима не прошел. Сломался на том, что его жена может его в чем-то превосходить. Сильные стороны мужа я знаю наперечет. А вот его слабости нет, как оказалось.

И мне, по сути, нужно было не бегать за ним, а наоборот, общаться с другими мужчинами. Просто общаться, чисто по-дружески. Диме этого хватило бы, чтобы допридумать остальное. Нужно было через силу и через «не хочу» ухаживать за собой. Права была Соломоновна, когда порезала на кусочки мои старые джинсы и свитер. Только откуда на это всё силы взять? Особенно, когда Дима меня не хотел и от этого у меня всё время была депрессия? А еще когда сутками напролет только и думаешь о больном сыночке?

Дима встал, осторожно привлек меня к себе и прошептал на ухо:

— Я и забыл, какая ты у меня.

— Какая?

— Ну такая четкая вся, ладненькая. Надюх, ну ты ж меня не вини. Бытовуха — она же заедает, согласен. А тут я на тебя посмотрел, а ты в платьице такая вся красотулька. И мужики на тебя смотрят, аж шары выкатили. Ну я и психанул, что ты для меня так не старалась.

— Дима, я для тебя живу. Для тебя и для Сережи.

— Оно так. Знаю. Но как-то привык, что ты в джинсе старой, в свитерке растянутом. Понимаю, что не до того тебе. Серегу вон тянешь. Ты ж с ним все время. Базара нет! Но как-то забывается, что раньше было красиво и кучеряво, когда всё время ровно и тускло. А тут ты такая прям, как в школе. Помнишь, как на Новый Год в десятом классе пришла? Я ж то школу уже закончил давно. Впахивал уже. К тебе пришел, потому что ты меня пригласила, как своего парня. Захожу в актовый зал, где вся движуха, а там ты. Юбочка коротенькая, сапожки красные, каблучками цокаешь. У меня тогда чуть штаны не треснули. Челка у тебя еще была такая, на глаза опускалась, и помада — как сейчас помню — розовая, как «Чупа-чупс». Ох, я ее и слизывал потом! И мы с тобой тогда под «Восемнадцать мне уже» так зажигали! И все на тебя смотрели, аж давились!

— Меня тогда девчонки чуть не побили в туалете, — улыбнулась я. — Все думали, что я заморыш и серая мышка. Я ведь в школе незаметная была. Не любила, когда на меня внимание обращали. Всё по углам пряталась. А тогда три часа собиралась. Челку феном выкладывала, глаза подводила.

— Неужели для меня старалась? — голос Димы дрогнул.

— А для кого еще? Я же знала, что ты придешь. И все мы мелкие были, а ты старше. Я так хотела, чтобы тебя все увидели. После этого моя единственная подружка Катька со мной поссорилась. Помнишь Катю?

— Да не очень. Это такая беленькая и борзая?

— Да, блондиночка. Ну я потом только поняла, что никакая она не подруга. Просто я у нее была некрасивой подружкой. А тут я вся из себя такая и еще парень у меня взрослый и крутой. Ох, она на тебя, Дима, тогда запала!

— Реально? Да ты что, Надюха?

— Да точно тебе говорю! Скандал мне устроила, что я тебя прятала и лучшей подруге не показывала. А потом начала возле тебя хвостом крутить.

— Не помню. Я ж на тебя только смотрел. Мне никто и не нужен был, кроме моей принцессы.

— А меня еще Андрей из параллельного класса пригласил танцевать, помнишь? А он же был самый красивый парень в двух классах. И девки так на него вешались!

— А вот это помню. Я ж тогда его сразу загасил. Он для меня пацаненок мелкий был. Ну я ему в туалете и сказал, чтобы свою кочерыжку от тебя подальше держал.

— Серьезно? Не знала.

— Ну че об этом гундеть? Девчонкам такие вещи знать не положено. Это пацанские разборки. Он тогда рыпался и на понтах был весь, как на рессорах. Типа папахен у него крутой. Ну я ему сказал, что клал на папахена и чтоб он отвял от тебя. Я тебя так хочу, принцесса, — прошептал он, поднял меня на руки и положил на кровать.

Мы с ним внезапно оказались в прошлом. Он целовал меня нежно и страстно. Его рука скользнула под халат, погладила мои бедра и устремилась вверх.

— Какая же ты! Крышу от тебя сносит! — шептал Дима, распахивая халат.

А у меня не было сил возражать. В этот момент забылось все. Вспомнился только жар, который сжигал меня после свадьбы. Когда Дима только прикасался ко мне, а я сразу таяла.

— Иди ко мне, принцесса!

Господи! Как давно он так меня не называл! Мои руки, которые упирались в его грудь, создавая барьер между нами, сами опустились. Дима осторожно и медленно снял с меня халат, целуя каждый сантиметр тела.

Меня словно расщепили на две части. Одна половинка меня хотела Диму. Желала забыть всё плохое, раствориться в нем, вспомнить, как хорошо нам было. А другая пылала, только не жаром, а холодом, как ледяной дракон. Горела обидой и… чувствовала непреодолимое отвращение к его объятиям. Я схожу с ума? Как такое может быть? Что мне делать?

Спасение пришло неожиданно. В дверь позвонили.

— Нужно открыть, — прошептала я, одновременно испытывая досаду, разочарование и облегчение.

— На фиг их всех! — Дима целовал меня всю. — Забей, принцесса!

— Подожди, хоть в «глазок» посмотрю, — я попыталась встать, но Дима схватил меня и уложил обратно.

— На хутор их всех! — он крепко обнял меня, лег сверху, не давая двинуться, и поцеловал в шею.

Внутри меня все вспыхнуло. И я уже готова было уступить, сдаться и наплевать на нежданных гостей. Но тут в дверь яростно заколотили. Да так сильно, что она аж затряслась.

— Дима, подожди! — я выбралась из-под него и накинула халат. — Я волнуюсь. Может, что-то случилось?

— Пожар в чьей-то заднице, — пробурчал Дима, закрывая бедра одеялом. — Принцесса, избавься по-быстрому от этого кайфолома! А то у меня, как на корабле, ёпта: свистать всех наверх… ну сама глянь, — он взглядом указал на одеяло, которое свечой топорщилось под его рукой.

Я только успела отпереть дверь, как она распахнулась настежь, и в прихожую ворвалась Соломоновна.

— Ты как? — она включила свет, схватила меня за плечи и начала поворачивать во все стороны, внимательно рассматривая.

— Я в порядке, Виолочка! Правда.

— Этот бандит тебе ничего не сделал?

— Да нет, все хорошо, — шёпотом ответила я. — И даже неожиданно лучше, чем я ожидала.

— Что значит: лучше? Ты от него, слава богу, уходишь, или не дай бог остаешься?

— Потом об этом, — я показала глазами на дверь спальни.

— Опа! А мы вас не ждали! — Дима открыл дверь и встал на пороге, скрестив руки на груди. — Мы тут немного заняты, — он успел надеть брюки и рубашку, но по физиологическим причинам не заправил ее в брюки, а наоборот, прикрыл ею бедра.

— Это ты мне так намекаешь, что у соседей гости уже ушли и мне тоже пора? — прищурилась Соломоновна. — Так я имела в крупном плане и тебя, и твои намеки, босяк.

— Не понял: это что за наезд в моем доме? — Дима шагнул в прихожую. — Вы ищете проблемы?

— Проблема здесь только у одного человека: твоей жены. Она шлет лучи добра поцу, которому нужно слать утюг в голову. Значит так, шкильда, сейчас берешь вещи и едешь ко мне.

— А вы не много на себя берете? — Дима подошёл вплотную к ней.

Соломоновна была ниже Димы, но на голову выше меня. В этот момент она словно выросла в два раза. Распрямила плечи, грудь выпятила вперед и гневно сверкнула глазами.

— А шо тебя так удивило, шо ты кинул брови на лоб? — она пошла прямо на него.

В ней было столько мощи и решимости, что Дима невольно сделал два шага назад.

— Здесь я решаю кто, когда и куда поедет, — он сделал еще шаг назад и уперся спиной в дверь.

— Слышь ты, шлимазл, то есть, неудачник, я таких, как ты, давила, когда ты еще подсыхал на трусах у своего папы! — Соломоновна поперла на него и остановилась в полушаге.

Их разделяла только ее грудь. Дима оторопел от неожиданности и спрятал руки за спину, чтобы случайно не прикоснуться к бюсту Соломоновны.

— Слушайте, вы это, не быкуйте! — неуверенно сказал он. — Я ж вообще-то женщин не трогаю.

— Я тоже, — Соломоновна грозно нахмурилась. — Потому ты еще пока живой и даже без обрезания гуляешь по буфету. Так что лучше не заставляй меня объяснить тебе, как пройти в больницу.

— В смысле? Вы чё? Вы мне угрожаете? — Дима аж охрип на нервной почве.

— Нет, это так сложно объяснить, шо мне проще тебе дать по башке и вызвать скорую. Это я за то поясняю, шоб ты не имел вопросов до Нади, почему я хочу ее забрать к себе.

— Вы никуда никого не заберёте! — заорал Дима. — Я не разрешаю!

Лишенный возможности маневра из-за груди Соломоновны, которая прижала его к стене, он решил взять ее голосом. Но на Виолу его крик не произвел ни малейшего впечатления.

— Ой, не тошни мне на нервы, шлимазл, — скривилась она. — Он решил! У меня была собака. Она бегала за машинами и лаяла. Но это не значит, что она эти самые машины догоняла и садилась за руль. Точно так же с твоими решениями. Шкильда, то есть, Надя, жить с тобой не может! Потому что ты бандит!

— Ни фига! — заорал Дима. — У нас были непонятки. Мы все разрулили. И как раз сейчас эту тему порешали. Просто Надюша сейчас уйдет с работы и все будет хорошо.

— Да? А то, что ты на нее лапы свои поднял, шоб они у тебя поотсыхали, это тоже порешали?

— Ну не прав я был. Не прав! — Дима приложил обе руки к груди. — Но я ж извинился! И потом она же тоже косякнула. Вот так дом кинуть и уйти непонятно куда, это нормально?

— Не делай мне беременную голову! Ты себе имеешь удовольствие, всё время уезжаешь. Тебе вообще интересно, что с женой и ребёнком? Они у тебя, как собака, валяются в кустах!

— Почему в кустах? Почему? Я пашу, чтобы у них все было! Чтобы на лечение Сереги хватило. Вы же знаете, куда мы его возили и сколько бабла я ввалил! А она мне изменяет!

— Ой, меня сейчас разорвет от такого резонанса! — Соломоновна воздела руки вверх. — Ты шо глазами простыл? Или себя в зеркале не видел, шо ли? Если говорить за тебя, то сходить до другого мущинки — это не измена, это подвиг! Так что не втирай мне эти халоймес! То есть, чепуху. Я бы на ее месте уже переимела удовольствие со всеми. У меня бы назло тебе, был одесский трамвай: это когда все входят, но никто не выходит. Но Надя же мишиганэ. То есть, ненормальная. Она тебе таки не изменяла. Поэтому она будет жить со мной. И если ты имеешь шо сказать, так пойди на Дерибасовскую, найди там пятый дом, поднимись на третий этаж и спроси Хаима. Он тебе продаст петуха. И вот этому петуху крути бэйсес, то есть, то, из чего делают яичницу. А мне крутить не надо! Я забираю твою жену к себе вместе с дитёнком и буду их облизывать, как пионэрка «Чупа-чупс».

Дима побагровел, вздохнул и вытянул руки, случайно коснувшись груди Виолы. Она звонко хлопнула его по руке и крикнула:

— Держи туловище до себе поближе! Иначе я тебе сейчас сделаю два обрезания по цене одного!

Дима растеряно заморгал и забормотал:

— Да я не того-этого. Вы просто это… много тела у вас, Виола, в натуре. Сорян! Я ж не хотел вас лап… типа трогать! И вообще у нас с Надюхой теперь все ровно. Принцесса, ну скажи ей! Чё ты молчишь? — он умоляюще взглянул на меня.

Дима мог бы отодвинуть Виолу одной левой. Если бы захотел. Если бы разозлился. Но Дима сейчас пытался все вернуть. И не хотел это испортить. Они с Виолой всегда друг друга недолюбливали. Но Дима знал, что для меня Соломоновна — самый близкий и родной человек. Поэтому сейчас он пытался избежать скандала.

— Виолочка, я сейчас быстро оденусь и по дороге поговорим. Пойдем со мной! Пожалуйста! — я наскоро оделась и буквально вытащила ее из квартиры.

Но на пороге она обернулась, грозно сверкнула глазами и угрожающе прорычала:

— Я тебя никогда не имела за нормального, потому что ты босяк, как вся твоя шобла. Так я тебе имею сказать пару слов, как босяку. А ты эти слова лови ушами. Если ты еще раз поднимешь на нее руку или имеешь сказать то, шо ее сильно огорчит, так я тебе испорчу весь праздник жизни навсегда! У тебя будут фингалы на морде, а в душе вечная осень. Ты у меня выпадешь в осадок, где ты есть. По твоей улице никогда не прогуляется нахэс, то есть счастье. А с гешефтом, то есть, с заработком, ты можешь попрощаться навсегда!

По дороге в галерею я сделала большой крюк и отвезла Соломоновну в ателье. Всю дорогу она меня уговаривала немедленно переехать к ней.

— Шкильда, у меня сердце не на месте! Ты делаешь конце моей жизни! Я вечером сижу и у меня третий бутерброд не лезет в говэрло. Не понимаю тебя: цурэс, то есть, неприятности, колотится до тебе в двери, а ты сидишь и ждешь у моря погоды, как будто это пара пустяков. Твой ребёнок не имеет жизни через этого бандита, а ты себе не думаешь, ты себе живешь, как ночной сторож при чужом складе, как будто это не твоя беда.

— Вот здесь ты права, Виолочка! — я остановила машину возле ателье. — Если я уйду сейчас, то буду жить, как ночной сторож при чужом складе. Я не могу и не хочу никого напрягать. Более того, не хочу уходить сейчас, потому что не буду знать, что происходит в жизни Димы, которая связана с моей.

— Не только с твоей, шкильда! А ещё и с этой его никейвой, то есть, проституткой.

— В этом все и дело, Виолочка. Адель беременна. И пока не знаю: от Димы или нет?

— Ой, вэй! — Соломоновна схватилась за сердце. — Подожди, тогда я имею до тебя вопрос: а шо это меняет?

— А то, — объяснила я. — Что если ребенок от него, то, скорее, всего, Дима уйдет к ней. Вряд ли Адель оставит свою роскошную богемную квартиру, да еще и прямо над рестораном. И тогда мне не нужно будет никуда уходить. А главное, Сережу он оставит со мной. Зачем ему… — я глубоко вздохнула, пытаясь сдержать слезы, но они все равно хлынули из глаз. — Зачем ему больной ребёнок, когда есть шанс вырастить здорового?

— Кто тебе сказал, что он уйдет? — Соломоновна обхватила меня двумя руками и прижала к себе. — Может, он будет иметь удовольствие и там, и здесь?

— Нет, Соломоновна, ты его не знаешь. Дима не допустит, чтобы там ребенок рос без него. Он будет контролировать всё, чтобы не случилось то, что случилось с Серёжей. Второй раз он такую ошибку не сделает. Я знаю Диму. И тогда мне не придется воевать с ним из-за сына. Ты не понимаешь, в каком страхе я живу много лет! Я же никому и ничего не говорю. Вы все думаете, что я — безвольная дура и тряпка. А Дима может просто забрать Сережу, увезти и спрятать. Он уже один раз сделал это. Кто ему помешает провернуть такое снова?

— За шо ты говоришь? Я ничего за это не знаю, — не поняла Соломоновна.

— Мы тогда жили в Загоринске. Когда с Сережей только случилось это несчастье, Дима страшно злился на меня. Едва сыночка выписали из больницы, переломанного всего, как Дима мне заявил, что увозит Сереженьку от меня. Потому что такая дура, как я, не может растить ребёнка.

— К кому увозит? Куда? — тихо спросила Соломоновна.

— До сих пор не знаю! Он мне не ответил. Сказал только, что найдет место, где ребёнку хорошо, подальше от меня. Я чуть с ума не сошла, Виолочка! Начала метаться, искать его везде. Поехала к нему на работу и валялась в ногах, чтобы он сыночка вернул. И Дима вернул. И сам вернулся домой. Но где были твои органы опеки? Милиция и прочее? Нигде, Виолочка! Меня никто не слушал! Потому что у него в Загоринске все было схвачено. И в Москве он тоже быстро найдет нужные связи. Если уже не нашел. А мне без Сережи лучше сразу подняться на крышу многоэтажки и броситься вниз головой. Я без него жить не могу! А вы все думаете, что я клуша, дура и все меня жизни учите. Где вы все были, когда я у Димы в ногах валялась, чтобы ребёнка вернул?

Соломоновна заплакала, продолжая крепко обнимать меня.

— Ты мне этого не рассказывала, рыба моя золотая. Почему же ты молчала столько лет?

— А ты думаешь, Виолочка, приятно рассказывать о своих унижениях? Я эту страшную неделю никогда не забуду! Бегаю по всему городу, кричу, плачу, ищу везде Сереженьку. И везде глухая стена. Всех друзей Димы обегала, а они глаза прячут и сквозь зубы мне так: «Извини, не знаю ничего». В милицию бросилась, плачу, кричу, что у меня ребёнка украли — там стена еще выше. Всё отделение на ушах стоит. ЧП у них: сына прокурора города убили. Куда им мои проблемы? Они меня чуть ли не взашей оттуда вытолкали. Помню, стою на улице возле милиции, плачу, а вокруг стены, стены, стены, как будто меня нет! Как в гробу! Бьюсь, а меня никто не слышит!

— Шкильда, а скажи мне: куда твой босяк сына увез? Может, у него там какая-то никейва была?

— Не знаю я ничего, Виолочка! Мы потом сразу в Москву уехали. Но эту неделю я никогда не забуду. Как будто меня засосало в полынью, а над головой черный такой лед. И пробить его невозможно. Нет ребёнка! Нет нигде! Никто не слышал и не знает. А если и знает, то боится рот раскрыть. Так сыночек мой тогда маленький был. А сейчас даже подумать страшно, что с ним будет, если Дима это выкинет еще раз.

— Рыба моя золотая! А я-то думала, что ты безотцовщины больше всего боишься. У нас ведь как? Прямо в печень с детства вбивают, что нет ничего хуже безотцовщины для ребёнка и одиночества для женщины. Неважно, какой мущинка рядом: поц, кривой, косой, лишь бы штаны были и колечко на пальце. Моя бабушка покойная всегда, помню, говорила: «Ой, вэйзмир нашему дому! С твоим, Виола, характером, так мы должны уже с сегодня ничего в рот не класть и ходить с голым тухэсом, то есть, задом, шобы иметь приданое для этого несчастного хусэна, то есть жениха, который будет иметь смэлость к тебе только подойти. Потому шо где мы найдем этого идиёта, который согласится жениться на таком куске характера? Мы же только должны купить его вместе с потрохами и кальсонами для его дедушки, шоб он бы нам здоров там, где он стоит! Потому шо женщине в этой поцоватой жизни вообще ничего не нужно: ни красоты, ни тем более, не дай бог, ума. Нужен только абисэле мазл — маленький кусочек удачи».

— И где мне его взять, Соломоновна? Этот абисэле мазл? Ты только послушай, как это слово звучит: без-отцов-щина. В нем ведь нет жалости к ребёнку. Но сколько презрения к его матери! Потому что в русском языке большинство слов, что заканчиваются на «щина», или жестокие, или презрительные: поножовщина, похабщина, уголовщина, дедовщина. И вот растет ребенок уже с этим черным клеймом: никому не нужное маленькое существо от ущербной, которая не смогла даже мужика найти. И что бы потом не случилось, сразу говорят: «А что вы хотели? Он же безотцовщина!»

— Ой, вэй! Рыба моя золотая! Шо тебя понесло в достоевщину? Я как-то не думала за проблему конца слов. Мне и других проблем с разными концами хватает! Выкинь это всё из головы! Я таки знала, шо ты умная. Но не делай себе беременную голову. По умным чаще читают кадиш, то есть, поминальную молитву.

— Не могу я выкинуть это из головы, Соломоновна. Потому что не понимаю: за что презирать женщин, которым не повезло с мужчинами? Опять получается, что мужчина вроде бы и не при чем. А виновата, как всегда у нас, женщина. Дима потом успокоился. И я так благодарна ему была за то, что он мне вернул Сереженьку, что готова была все стерпеть. Тем более, что Дима извинился потом. Сказал, что у самого крыша поехала от горя. А я что могла возразить, если это горе из-за меня приключилось? Другой бы на его месте никогда не простил. А он меня любил, Виолочка. Можешь не верить, хмыкать и говорить, что я шлимазл и дура. Знаю, что он меня любил очень сильно. Потому и вернулся.

— От кого вернулся? — вкрадчиво спросила Виола.

— Не знаю. Я тогда об этом не думала. Не до того было. Мы сразу начали Сереженьку активно лечить и в Москву перебираться. Как закрутилось все! Как завертелось! Но мне Адель намекнула, что у Димы в Загоринске кто-то есть. И что он туда мотается. Я сначала не сообразила. Ну столько лет прошло. А потом начала думать: куда он тогда мог Сереженьку отвезти? Отца у Димы нет и никогда не было. Мама умерла. Бабушка тоже. Мы в ее старом доме и жили. Не к пацанам же! Значит, была у него какая-то девка.

— А сейчас? Он ведь в Загоринск продолжает ездить?

— Не знаю. Смешно, но об этом мне рассказала его любовница. А как я проверю? Ну поеду я туда. Никого там у меня нет. Мать давно чужой человек. Мы с ней много лет не разговариваем. У нас с ней и до похищения Сережи было не очень. У нее отчим всегда прав, а мое мнение ее никогда не волновало. Когда я сына искала, то сразу к ней прибежала. А она меня во всем обвинила. Мол, никчемная я и не умею мужика удержать. Подруг у меня нет. Одна-единственная подруга Катька со мной поссорилась еще в выпускном классе. Ну мы потом помирились, правда. На свадьбу я ее пригласила. И когда с Серёжей беда случилась, она прибежала. Пыталась помочь, чем могла. Плакали мы с ней вместе. Но прежней близости уже не было. Да и выросли мы. У каждой свои проблемы. Я потом в Москву переехала и связь оборвалась. Даже не звонила ей. Она мне тоже. И что мне в Загоринске сейчас делать? По улицам бегать и кричать: «Кто-нибудь, расскажите о Диме?» Или ездить за ним и следить? Так на кого я Серёжу оставлю?

— На меня, шкильда. Ты же никейву его французскую выследила.

— Так это же в Москве! Мне что ехать за ним до Загоринска? Виолочка, у нас же не индийское кино! Да и не хочется мне всё это ворошить. Если я от Димы ухожу, то какая уже разница: была у него там любовница или нет? Мне бы с этой Адель разобраться. Сначала я рыдала, что она Диму из семьи уведет. А потом у Платона в доме ночью поняла, что мне самой нужно от мужа уходить. И что Адель мне в этом может помочь. Видишь, какая я стала продуманная?

— Шкильда, ты меня пугаешь! Кажется, я таки тебя научила делать гешефты! А ну-ка расскажи мне за тот финт ушами, шо ты придумала.

— Потом, Виолочка. Я сейчас не решила еще ничего. Смирилась с тем, что Дима больше не мой. Понимаю, что нужно от него уходить. И самое главное для меня сейчас: сделать это так, чтобы Сережа не пострадал. Чтобы его не накрыло приступами боли. Ладно, заболтались мы с тобой. Мне на работу нужно. А то я Платону совсем на голову села.

— У меня до тебя, шкильда, только один вопрос: ты своего босяка по-прежнему любишь? — Соломоновна пристально разглядывала меня, ожидая ответа.

— Не знаю, — честно призналась я.

— Это уже хорошие новости, шо ты не сказала твердое «да». — И шо послужило причиной того, шо любовь засохла и завяли помидоры? А? Твой этот художник? Только честно! Я же тебя, как рентген, насквозь вижу!

— Не знаю, Виолочка. Просто мне было с Платоном так хорошо! И я впервые поняла, что мне может быть хорошо с другим мужчиной. И…

— Ой, не тошни мне на нервы! Шо из тебя нужно каждое слово щипцами тянуть, как из старого еврея пожертвования на синагогу? Шо еще?

Я закрыла руками лицо и честно призналась:

— Мне даже с Димой так никогда не было хорошо. И это ужасно.

— Почему это, рыба моя золотая? Господи, спасибо, шо ты вытащил вату из ушей и услышал мои молитвы! Таки я пожертвую на синагогу. Много пожертвую! — она воздела руки вверх и постучала в потолок машины.

— Потому что это нечестно, Виолочка. Неправильно это: жить с одним мужчиной, быть замужем, но при этом чтобы было хорошо с другим. Соломоновна, кажется я, как ты говоришь: никейва.

— Ой, шкильда, не суетися под клиентом! Из тебя такая никейва, как из меня московский трамвай на повороте. Это как раз нормально, шо таки ты поумнела. После того, шо столько лет терпела своего босяка. Ладно, иди работай над своим личным счастьем, — она расцеловала меня и вышла из машины.

Я поехала на работу даже не подозревая, какой сюрприз меня ждет.