10 глава. Правило номер шесть: виноваты всегда оба

Я сжала кулак и подняла руку. Сейчас ударю в это наглое и холеное лицо. Разобью ей губы, чтобы она больше не смогла звонко кричать: «Гарсон»! Чтобы она вышла из дома с фингалом и такая же несчастная, как и я. И пусть все это увидят.

Адель стояла неподвижно, ожидая удара. Но моя рука вдруг опустилась.

— Я не такая, как ты, поэтому бить тебя не буду, — с трудом, как ветхая старуха, я опустилась на шелковый золотистый пуф, что стоял возле двери.

— Вот и хорошо, — она села прямо на пол у моих ног, но все равно была выше меня, дылда проклятая.

— А теперь слушай меня внимательно, Надя. Ничего я не разбивала. Моя вина только в одном: что продолжала мутить с ним, когда узнала, что он женат. И всё. У меня на это свои причины. Но ты тоже виновата. Потому что дура.

— Ну спасибо! Я к тебе пришла в ресторан. Ты знала, кто я. И начала мне заливать про секс с моим мужем. Как тебе не стыдно было? Это такой хитрый план, да? Я устрою скандал мужу, закачу истерику, он чемодан в зубы — и к тебе. Правильно?

— Нет, неправильно. Я думала, что ты пришла мне глаза выцарапывать. Потому что лично я так бы и сделала. Смотрю: ты не мычишь и не телишься. Ну, дай, думаю, подолью маслица в огонь. Чтобы ты психанула. А то сидишь и молчишь. А я молчунов боюсь. Непонятно, чего от них ждать. Я же тогда не знала, что ты — мать Тереза. Думала, это у тебя хитрый план.

— Да куда уж мне с тобой тягаться! Ты стерва та еще! Продуманная, наглая, хитрая стерва.

— Ну есть немного. Что да, то да, — согласилась она и сложила ноги по-турецки, устраиваясь на полу поудобнее. — Знаешь, что, Надя? Раз уж мы с тобой друг друга не поубивали, то я тебе малость помогу. Не в моих правилах раскрывать чужие секреты. Но могу дать намек: Дима у тебя знатный ходок. Я не первая его любовница.

— Что? — я не поверила своим ушам.

— Что слышала. Включи-ка ты мозг, Надя. И просто подумай.

— О чем ты?

— О том, что он как-то был пьяный в дупель и кое-что мне рассказал.

— Он не пьет. Тем более, не напивается в дупель.

— Господи, да очнись же ты, наконец! Я твоего мужа знаю лучше, чем ты! Это он с тобой не пьет, потому что боится проговориться. Он когда бухой, у него язык развязывается. Поэтому Дима перед тобой и изображает непьющего. А меня ему бояться нечего. Вернее, это он так думает. Вот он как-то нажрался и давай хвастаться, какой он самец. И сколько телок от него без ума. Прямо на шею вешаются. И это не вчера началось. В командировки он часто ведь ездит, да?

— Конечно, ездит. Он же грузы гоняет по всей стране.

— Так вот он в ваш этот Мухосранск регулярно наведывается.

— Что? Ты путаешь. Он там давно не был. С тех пор, как мы переехали в Москву.

— Это ты путаешь и не видишь, что у тебя под носом творится. Лучше следи за своим мужиком. И поймёшь, что ничего я не разбивала. Нечего разбивать потому что. Он тебя простить не может.

— Знаю. Это из-за того, что случилось с нашим сыночком.

— И опять мимо! Его бесит, что ты такая хорошая. Гложет его что-то. Сильно гложет. Покоя не дает. Вот он и быкует. Такому мужику не пережить, что жена в чем-то лучше, чем он.

— В чем?

— Не знаю. Что-то у вас там было в этом вашем Волчехренске. Чего он себе простить не может.

— Себе? Мне! Мне он простить не может. Я виновата в том, что случилось с нашим ребёнком.

— Я это поняла по-другому. Что он себя сжирает. Мол, дерьмо он, а ты вся белая и пушистая. И его это бесит. Потому он тебя видеть не может. Ты для него живое напоминание, что он оплошал. Такому правильному пацану этого не пережить. Да и не только ему, — она печально улыбнулась. — У меня с Платоном так было. Что я ни вытворяла, он все терпел. Ну хоть бы за волосы меня схватил. Крикнул, разозлился, психанул — так нет.

— Что здесь плохого? — возразила я.

— А то, что так себя еще больше чувствуешь дерьмом. А хочется, чтобы гнидой была твоя половинка. Чтобы крикнуть: «Ага! Всегда знала, что ты сволочь! И зачем только замуж за тебя пошла?» А не получается.

— Ничего не понимаю. Что Диму сжирает? Он не виноват. Моя вина.

— Если даже ты не понимаешь, то мне и подавно не понять. Да и не хочется мне в это вникать. Ты уж сама думай. Только помни основное правило семейной жизни: виноваты всегда оба. Так не бывает, что виноват только один. И не зря он туда все время мотается в этот ваш Зажопинск. А теперь иди, — она встала.

— Подожди! — я схватила ее за руку и вскочила на ноги. — Расскажи мне все, что знаешь! Прошу!

— Уже рассказала. В качестве извинения. А дальше ты уж сама, Надя.

Платон

Платон искал Надю по всей галерее, но ее нигде не было. Мамикона тоже. Хитрый партнер, как сквозь землю провалился. Неужели улучил момент и опять уволок Надю? Хотя нет. Скорее всего, он с той роскошной брюнеткой, возле которой отирался, почти не дыша. Разговаривая с гостями, Платон краем глаза следил за партнером и видел, как он замер возле этой красотки в бирюзовом платье. Как поспешно бросился за коктейлями. Наверное, сразу после коктейлей он ее утащил в укромный уголок. Разве может кавказский мужчина упустить такие формы? То, что ему явно нравится Надя, совершенно не исключает приключений на стороне. Любовь Мамикона к женскому полу не знает границ.

Платон позвонил Наде, но она не ответила. Мимо прошел охранник.

— Вы не видели мою помощницу? — спросил Платон.

— Она пошла в туалет с вашей бывшей, — ответил охранник.

— Вместе пошли? — не поверил своим ушам Платон.

— Ну да. Адели явно плохо было. Она погнала в туалет, а ваша помощница за ней следом.

Бред какой-то! Что им делать вместе? Платон позвонил бывшей жене. Пока шли сигналы ожидания в трубке, он мысленно готовился к взрыву своих эмоций, который произойдет, когда Адель снимет трубку. Но внезапно ничего не почувствовал. Это было очень странно. Обычно как только он набирал ее номер, сердце уже выпрыгивало из груди.

— Чего тебе? — не здороваясь, спросила Адель уставшим голосом.

— Тебе плохо?

— Да, неважно себя чувствую.

— Нужна помощь? Привезти что-нибудь? Лекарства? Врача? — забеспокоился Платон.

— Нет, — ответила она. — Мне Надя помогла. И не только в этом.

— Она у тебя? Что ты имеешь в виду? — спросил Платон.

— Ты в нее влюблен, Платон. Значит, больше не будешь тенью следовать за мной и следить. Я ведь тебя знаю. Ты помешан на контроле. И даже не видя слежку, я понимала, что ты всегда где-то рядом. Надя хорошая и простая девочка. Ей такое понравится.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, Адель, — сухо возразил он.

— Да ладно, — усмехнулась Адель. — Ты ее сейчас ищешь, чтобы разделить с ней успех выставки. Мне-то не втирай. Я знаю, что этот таинственный художник-инкогнито, за которым все гоняются, это ты сам. Тебе жизненно необходимо, чтобы рядом была женщина, которая будет стоически переносить с тобой взлеты и падения, неписун и успех. Врастать в тебя и смотреть в рот. Одновременно муза и мама, которую ты рано потерял, прости, что напоминаю. Я не буду. Ты ведь знаешь. Я та кошка, что гуляет сама по себе. Тебе нужна вот такая мышка. И ты на нее запал. Я свободна.

Она была права. Она всегда злила его своей прямолинейностью. Хуже мужика. Била в лоб и наотмашь. Оттенков не признавала, только чистые и яркие цвета как в живописи, так и в отношениях. Только голая правда. Даже в сексе.

— Ты кончила? — спрашивал он, нежно целуя ее после финала.

— Нет, — пожимала плечами она. — Потому что ты со мной не справляешься. Не умеешь меня усмирять, Платон. Мне нужен брутальный мужик, гопник, жлоб. Чтобы за волосы схватил, бросил на кровать и грубо взял сзади. А не высокоинтеллектуальный художник с прелюдией на полчаса и телячьими нежностями.

— Ну извини, — злился он. — Насилия над женщиной не приемлю. Не знал, что это недостаток.

— Смотря с кем, — улыбалась она.

Этого он ей не простил. Даже пытался исправиться. Устраивал ролевые игры, пытался грубо ее хватать. Но Адель лишь заходилась от смеха.

— Ой, Платон, ты сейчас похож на актёра погорелого театра. Не пытайся, милый, быть тем, кем никогда не будешь.

— Тогда почему ты со мной? — огрызался он.

Она загадочно молчала. Но ответ лежал на поверхности. У него было то, чего не было у нее: связи и вход в мир богемы по праву рождения. Адель, вернее, Клава, прекрасно понимала, что в этот мир попадают только через замужество с кем-то из небожителей. Поэтому она сменила имя и вышла замуж за Платона.

Вначале изображала влюблённость, и он поверил. А потом устала играть свою роль. Или приняла его чувства за слабость. И не ошиблась. Оно так и было. Он любил ее, поэтому терпел и прощал. Думал, что все изменится. А потом они просто развелись.

— Судя по тому, как выглядит твой новый мужик, ты нашла то, что искала, — сухо заметил Платон.

— Да, — спокойно ответила она. — В сексе он прекрасен. А большего мне и не нужно. По крайней мере, сейчас.

Платон вдруг с удивлением почувствовал, что ему все равно. Эта фраза про секс должна была его оскорбить, зацепить, лишить сна, заставить скрипеть зубами. А у него внутри ничего не дрогнуло. Словно ему рассказали про кого-то другого.

Он вспомнил старую бедуинскую поговорку: «Лошадь сдохла — слезь».

Вроде бы всё понятно и добавить нечего. Но нет!

Мы отказываемся принимать этот факт и мыслить логично и разумно. Лжем себе, что надежда еще есть.

Мы сердимся и бьём дохлую лошадь, пытаясь заставить ее встать.

Мы рассказываем себе и окружающим, что всегда так на ней и ездили. И ничего не изменилось.

Мы мечемся, пытаясь втихаря оживить лошадь, пока никто не заметил, что она умерла.

Мы плачем, обхватив лошадь двумя руками, и уговариваем ее встать.

Мы нанимаем психологов и других крупных специалистов по оживлению дохлых лошадей.

Но суть проста: лошадь сдохла.

— Черт тебя побери, слезь с нее! — прошептал Платон, обрывая беседу с Адель.

В этот самый момент он отпустил их с женой лошадь на радугу, где живут умершие чувства. Пусть покоится с миром! Она, лошадь, заслужила стать украшением памяти, а не ее проклятием.

Платон глубоко вздохнул. Ему необходимо было сейчас куда-то мчаться, что-то делать. Искать, метаться, просто кружиться по городу и впитывать бешеный ритм ночной Москвы. Он вышел на улицу, сел в машину и завёл мотор. Куда-нибудь. Бесцельно. Без навигатора. Не глядя на часы. «Порше» рванул с места, взлохматив фонтанчики снега. Платон давил на газ и улыбался. А потом машина внезапно остановилась перед домом Нади. Платон сам не понял, как его сюда занесло. Просто заглушил мотор и приготовился ждать. Чего? Он и сам не знал. Ему было хорошо в теплой машине посреди заснеженной ночной Москвы. Возле дома той, что зажгла свет в душной тьме его жизни.

Надя

Адель врет. Это она все специально придумала, чтобы нас с Димой поссорить. Тогда ей будет легче. Не может быть, чтобы он мне изменял столько лет. Не может быть, чтобы он ездил в наш Загоринск и мне ни слова не сказал. Зачем? Что ему там делать? Врет она все! Врет! Я тоже попала под ее магию. Она и меня очаровала и усыпила бдительность. Нельзя забывать, что она — любовница моего мужа. И по факту хочет нас разлучить. Тихо, спокойно, якобы изображая мою подружку. Не только я решила держаться к ней поближе, но и она явно следует той же тактике.

Разбитая и уставшая я приехала домой. Димы еще не было. Но мысль о том, что придется с ним разговаривать и лечь в постель, приводила меня в ужас. Нужно хотя бы переночевать у Соломоновны и завтра тоже остаться у нее до вечера, чтобы перевести дух.

Я пошла в комнату Сережи. Он делал уроки.

— Сыночек, как ты смотришь на то, что мы сейчас поедем к Виолетте? Переночуем у нее и завтра тоже останемся.

— Буду рад, — кивнул Сережа.

— Вот и хорошо. Дай мне учебники и тетрадки, — я открыла шкаф.

Положила в дорожную сумку пару комплектов одежды, учебники и тетрадки сыночка, которые он мне дал.

— Мам, планшет туда брось. Рисовать сегодня не буду. Завтра контрольная тяжелая.

— Ты подготовился, милый?

— Да, подготовился. Голова поэтому болит. Мы когда едем? Сейчас?

— Ты моя умничка! — я поцеловала его в затылок.

Там такие теплые вихры! Обожаю целовать его в волосы. У сыночка они такие же непослушные, как у Димы.

— Нет, Сереженька, часа через полтора. Хочу принять ванну и мне еще нужно кое-что по дому сделать.

— Я тогда посплю немного. Ладно, мам? Разбудишь меня?

— Конечно, милый. Отдыхай пока. Я прямо перед выходом тебя разбужу.

Сережа быстро переоделся, надел спортивный костюм, в котором очень любил спать, и забрался в постель. Я выключила свет в его комнате, взяла сумку и пошла в спальню. Бросила туда же несколько своих вещей. Много не нужно. Мы на день всего. Ну, максимум, на два. Я застегнула сумку и в этот момент хлопнула входная дверь. Дима в прихожей скинул куртку, ботинки и ворвался в спальню.

— Ты куда это собралась? — он кивнул на сумку.

— Дима, я хочу подругу навестить, она себя плохо чувствует, поэтому нужно помочь. Заночуем у нее с Сережей сегодня и завтра, скорее всего, тоже, — не глядя на него, ответила я и хотела пойти в ванную.

Он грубо схватил меня за плечо и развернул к себе.

— Ты чего исполняешь? Осмелела, да? Думаешь, появились сразу два любовника, так на мужа можно теперь начхать?

— Дима, не говори ерунды! Ты и сам не веришь в эту чушь, что несешь. Просто дай мне отдохнуть. У меня был тяжелый и очень длинный день.

— Там все было длинное в твоём дне, а? — скабрезно хмыкнул он и вдруг швырнул меня на кровать. — Ты че, подстилка, думаешь я тебе вот так это спущу, а? Реально?

— Что спустишь? Я на работу устроилась! Почему ты всегда только о гадостях думаешь? — я встала с кровати.

— Никуда ты не поедешь. И с работы тоже уйдешь. Это как вообще? У подруги с сыном она собирается ночевать, как холостячка. Я женился на хорошей девчонке, чтобы была хозяйка в доме, а не подстилка галерейная.

— Дима, давай разведёмся, — устало сказала я. — Между нами ничего нет. Я не буду стоять между тобой и сыном. Будешь видеть его, когда захочешь. Давай сделаем все грамотно и интеллигентно.

— Что? Ты чего так осмелела? Мурзилка тыкнул хорошо и наобещал вписаться за тебя? Или чурка? Или оба сразу крышу обещали?

— Хватит говорить мне гадости! Не смей меня унижать! — закричала я.

— Чего? Ты голос на меня повысила? Впервые в жизни, Надюха! Я худею, дорогая редакция! Развода хочешь? Совсем Иванько? Так катись колбасой. Никто не держит! Только сына тебе не отдам.

— Ты его не любишь. Зачем он тебе?

— Охренела в край? Кто не любит? Я сам рос без отца. Только маму этот гондурас, мой папаша, не спрашивал ни о чем. Меня заделал — и давай, до свидания. А мама переживала и все мне батю искала. Я с детства помню этих хмырей, которые мне шоколадки носили, чтобы она им дала. А потом был скрип ее кровати по ночам. Я уши затыкал, чтобы его не слышать. Серега так расти не будет! Да, я жесткий батя. Потому что хочу его жизни научить. Но люблю своего сына и никому не отдам. Да и тебя не отпущу. Мы — семья, семьей и останемся. Значит, сделаем так: на работу больше не выйдешь. Сидишь дома, сыном занимаешься. Но теперь все будет по-другому. Проверять тебя буду. Где, как и с кем. Потому что я не согласен, чтобы меня имели мурзилка галерейный и чурка. Понимаешь? Не тебе они тыкнули, а мне.

— Семья? Мы семья? Нет больше семьи, Дима! И нас больше нет! Есть ты и я, а между нами линия фронта. Почему ты не хочешь меня отпустить?

— Потому что ты моя. И если мы разбежимся, то тогда, когда я захочу. И как захочу. А у тебя права голоса нет. Ты мне всю жизнь переломала. Забыла?

— Я себе тоже переломала жизнь. Не ты один страдаешь. Может, ты, Дима, так бесишься, потому что у самого рыльце в пушку?

Господи! Все-таки не удержалась! Дура! Рано, очень рано! Какая же ты идиотка, Надя!

— Чего? Ты о чем сейчас?

— Ни о чем. Пропусти, Дима, дай зайти в ванную.

— Нет, ты предъявила. Я хочу знать, о чем ты!

Я попыталась пройти мимо него в ванную, но он снова грубо схватил меня. Да так сильно, что плечо обожгло болью.

— Дима, мне больно! Перестань! Отпусти! — я схватила его за руку, пытаясь отодрать пальцы от плеча.

— Это не больно. Вот сейчас будет больно, тварь неблагодарная! Швалью меня перед всеми выставила, дешевка! Рога мне приклеила. И еще и возбухает. На меня стрелки переводит. Я тебе напомню, кто в доме хозяин, — он размахнулся и ударил меня по щеке.

Я упала на кровать. И в этот момент в комнату ворвался Сережа.

— Не трогай ее! — закричал мой сыночек.

Дима обернулся и заорал:

— А ты зайди в свою комнату, когда родители разговаривают. Я тебе слова не давал. Твой номер восемь — когда надо, спросим.

Сережа молча поднял руки, сжал их в кулаки, подбежал к Диме и попытался ударить по лицу. Дима абсолютно машинально вскинул руки и закрыл лицо. И тогда Сережа сделал то, чему его научил Платон: спрятал голову у него на груди и ударил в печень. Да так, что Дима скорчился, охнул, выматерился и упал на ковер, свернувшись в позе эмбриона.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! — закричал Сережа.

Тяжело припадая на больную ногу, он заковылял в коридор. Я застыла на кровати, не в силах шевельнуться. Дима тяжело дышал, скорчившись на ковре. Я осторожно встала. Обошла его по широкой кривой.

— Я ж говорил, что настоящего пацана из него сделаю, — шумно отдуваясь, прохрипел Дима. — Вот огрызок мелкий! Как грамотно пробил в печень. И когда научиться успел? Но молодца!

— Ты чудовище, Дима! — прошептала я. — Наш сын из-за тебя ушел из дома. Ты — чудовище! — закричала я.

— Не кипешуй! Никуда он не денется. Холодрыга там. Пару кругов нарежет и вернется. Не вздумай за ним бегать, слышишь? Мы, мужики, сами разберемся.

— Господи ты боже мой! — я cхватила с кровати сумку, бросилась в коридор, сорвала с вешалки пальто, влетела в сапоги и побежала за Сережей.

Снаружи мело так, что ничего не было видно. Я сделала круг по двору, ища сына. Он же раздетый! Может, мне повезет, и Сережа прячется где-то за машинами на стоянке? Мамочки! Где мне его искать? Он же воспаление легких получит! Идиотка я. Зачем рот открыла? Зачем Диме это сказала про рыльце в пушку? Как же я не подумала, что ребенок все слышит? Что со мной? Всегда так боялась. Такая осторожная была. Терпела, гасила скандалы. Лишь бы сыночек не нервничал. И вдруг так завелась! Ненавижу себя! Боже, помоги мне найти ребёнка! Если он заболеет, я с ума сойду!

И в этот момент вспыхнули фары, и из ближайшей машины вышел Платон.

— Надя, Сергей здесь, со мной. В тепле и безопасности. Не волнуйтесь! Садитесь в машину быстрее! Давайте сумку.

— Что вы здесь… — начала я и осеклась.

Да какая разница, что здесь делает Платон? Главное, что мой сыночек со мной. Я быстро села в машину.

— Сереженька, милый мой! — я обхватила сына двумя руками.

— Мам, ты как? Он успел тебя ударить? Я просто так психанул, что даже не помню.

— Нет, что ты, милый, — бодро соврала я. — Папа просто замахнулся. Ты же знаешь, он вспыльчивый. Но руку никогда на меня не поднимает.

— Уже поднял! — возразил Сережа.

— Нет, он просто напугал. Взмахнул рукой, а я хотела пройти в ванную, и вот так неудачно получилось.

Взвизгнули тормоза. Машина замерла. Платон вдруг выскочил из машины, согнулся, уперся руками в колени, тяжело дыша.

— Все в порядке? — я открыла дверь.

— Да, извините, — пробормотал он. — Просто нужно подышать. Не терплю, когда с женщинами вот так… ладно. Неважно, — он сел в машину, но мотор не завел.

Нервно побарабанил по рулю, обернулся к нам с сыночком и сказал:

— Послушайте меня оба. Понимаю, что не имею никакого права вмешиваться в вашу жизнь. Я вообще здесь случайно оказался. Но вам домой нельзя. Поэтому предлагаю поехать ко мне. Хотя бы до завтра. Пока все успокоится. И дальше вы уже решите, что делать.

— Мам, соглашайся! — прошептал Сережа.

— Я вообще-то хотела поехать к подруге, потому что мне неловко вас беспокоить, Платон.

— Подруга живет одна? — спросил Платон.

— Да.

— Тогда это не самая лучшая мысль, — возразил он. — Если ваш муж будет вас искать, а он, конечно, будет, то первым делом придет к ней. Две женщины и… — он явно хотел сказать «ребенок», но сдержался, — и Сергей, — деликатно закончил фразу он.

— Я его вырубил, как вы учили, — вскинулся Сережа. — И он залег.

— Он не был готов, — мягко объяснил Платон. — А теперь знает, на что ты способен. И это плохо. Потому что ты недостаточно обучен. У него преимущество. Разве стоит рисковать? Тебе ведь не себя защищать, а маму. А это двойная ответственность.

Сережа насупился, пару минут молчал и кивнул:

— Вы правы. Я еще не готов.

— Рад, что ты согласен со мной, — Платон завел машину. — Давайте только по дороге заскочим в одно место.

— В клуб? — обрадовался Сережа.

— Нет, — засмеялся Платон. — В магазин.

Машина замерла перед витриной дорогого спортивного бутика.

— Надя, позвольте мне купить Сергею куртку. Он же полураздетый.

Вот я дура! Разомлела в пальто в тепле машины, а ребенок даже выйти нормально не сможет.

— Я могу оплатить картой.

— Не нужно, чтобы ваш муж знал, где и что вы покупаете. А с карты это легко отследить.

Он был прав.

— Я вам всё отдам в течение нескольких дней.

— Нет необходимости, — улыбнулся Платон.

— Тогда вычтите, пожалуйста, из моей зарплаты.

— Непременно! — пообещал он, выходя из машины.

Платон выбрал очень дорогую спортивную куртку. Сережа хотел поскромнее. Но Платон мягко настоял на своем. За курткой последовали два теплых свитера и армейские ботинки, а также несколько комплектов носков, белья и очень дорогой и навороченный рюкзак.

— У меня в сумке есть вещи Сережи. Кроме куртки ничего не нужно, — запротестовала я.

— Позвольте, Надя. Мне очень приятно. Правда, — попросил Платон.

— Спасибо!

— Не благодарите меня все время, я смущаюсь, — шепнул он.

Мы вышли из магазина, увешанные пакетами.

— Теперь нам нужен женский магазин, — сказал Платон.

— Спасибо! Мне ничего не нужно. Я полностью одета.

— Вы уверены, Надя, что вам не нужно ничего из женского арсенала?

— Нет, спасибо большое.

— Тогда в ресторан ужинать. А то дома шаром покати. Надя, командуйте, куда едем, что едим?

— Знаете, мне никуда не хочется. Может быть, просто заедем в супермаркет и купим немного еды? Я сама приготовлю.

— Но вы же моя гостья! И сразу к плите? Что же вы меня позорите, как хозяина?

— Ну вы же сказали, чтобы я командовала. Жареную картошку когда в последний раз ели?

— Ну… — он задумался. — Не чипсы, нет?

— Нет. Картошку. Она сначала такая круглыми клубнями, в кожуре и коричневая. А потом желтыми тонкими кружочками, в масле и с зажаренными краешками. И сверху посыпана укропом.

— Господи ты боже мой! Неужели она существует? Прямо так с укропом и с зажаренными краешками? Столько счастья сразу? — удивился Платон.

— Честное слово! Сама видела.

— Уговорили! — он шутливо поднял руки. — В супермаркет, так в супермаркет. Мой холодильник сегодня умрет от радости.

— Как говорит моя подруга Соломоновна: «Прямо взял и умер посреди полного здоровья», — улыбнулась я.

Мы закупили продукты. Это было странное ощущение: ходить по супермаркету с тележкой в сопровождении чужого мужчины. Платон погрузил продукты в багажник. А по пути домой Сереже стало плохо. Он старался держаться изо всех сил. Он очень мужественный, мой сыночек. Но на его длинных ресницах повисли слезинки от боли, которую он переносил.

Я дала ему лекарства. Всегда ношу их в сумках. Во всех. Первое, что делаю — кладу лекарства. Но почему-то в последнее время они перестали помогать.

Платон гнал машину, как мог. Мы летели по заснежённой трассе. Наконец, машина затормозила у дома. Платон выпрыгнул из машины, открыл заднюю дверь, схватил Сережу на руки и понес в дом. Сразу же прошел в бассейн, включил свет, подогрев и осторожно опустил Сережу в воду.

Я взяла сыночка за руку и тихо молилась, чтобы его боль перешла ко мне. Ну почему так? Почему мы не можем взять на себя боль родных людей? Я бы молчала, терпела, стиснув зубы. Я бы не плакала. Только бы сыночку ничего не болело.

Наконец, боль отпустила Сережу, и он уснул. Платон осторожно поднял его на руки и понес в спальню. Я пошла за ним. Спальня Платона была элегантной, но без изысков: широкая, но простая кровать. Скромной расцветки серое постельное белье из египетского хлопка. Только вот светильников очень много: на стенах, потолке, даже в спинке кровати. И все разные.

Сережа не проснулся, когда его положили в постель.

— А вы где будете спать? — шепотом спросила я.

— Да где угодно, — пожал плечами он. — В мастерской, гостиной, зимнем саду. У меня здесь можно роту солдат разместить. Кстати, я люблю спать в бассейне на кожаном топчане, — улыбнулся он. — Там стены стеклянные. Тепло, уютно и вода. Глаза открываете — а за стеклом снег. Вы бы тоже легли отдохнуть.

— Нет, я не усну. Пойду на кухню. Мне там всегда легче. С вашего позволения, конечно, — поспешно добавила я.

— Считайте, что это ваш дом, Надя. Вы — хозяйка. Делайте, что хотите и когда хотите.

Мы вдвоем с ним разложили продукты. А потом я пожарила картошку, как обещала. И котлеты тоже. Платон приготовил нам чай и сидел рядом со мной, задумчиво глядя в окно.

— Надя, извините, что задаю этот вопрос. Можете не отвечать, если не хотите. Давно у Сергея эти приступы?

— Да, — ответила я. — С того самого момента, как с ним случилось несчастье. Врачи говорят, что после многочисленных операций нет причины для физических болей. Эти приступы вроде фантомных болей.

— То есть, чистая психосоматика? — уточнил Платон.

— Да, врачи выписывают обезболивающие и успокоительные. Только вот не помогают они в последнее время.

— А раньше помогали?

— Раньше да. Не понимаю, что с ним происходит.

— Извините еще раз, Надя, а эти приступы они как-то с связаны с конфликтами дома и в школе?

— Еще как связаны, — я закрыла сковородку крышкой и села рядом с Платоном. — Как только ребенок сильно перенервничает, так и начинается. Мы уже как его только не лечили, ничего не помогает, — я встала и выключила конфорку.

Взяла сковородку с плиты, чтобы положить котлеты с картошкой на тарелку Платона.

— Какой запах, мам! — вдруг раздался за спиной звонкий детский голос.

Я чуть сковородку не выронила и резко обернулась. На пороге стоял Сережа и улыбался.

— Можно мне тоже поесть? Очень хочется.

— Конечно! — я подбежала к нему и опустилась на колени. — Как ты, милый? Тебе легче?

— Совсем не болит, — кивнул он. — Только есть очень хочется.

— Я сейчас. Садись, мой хороший.

Сережа сел за стол рядом с Платоном. Я быстро разложила по тарелкам картошку и котлеты. Поставила на стол стеклянную миску с салатом из помидоров и огурцов, заправленных сметаной. Платон зачерпнул вилкой картошку, отломил кусок котлеты, прожевал и вдруг сказал:

— Боже мой, какой же я дебил!

Мы с сыночком непонимающе уставились на него.

— Это же нужно было так ошибиться! Взять вас, Надя, на работу помощницей и личным секретарём! Кого? Шеф-повара, который так волшебно готовит! Ну не идиот? Нужно было вас умолять, чтобы вы работали моим личным поваром. А я вас заставил ерундой заниматься: картины развешивать.

— И светильники проверять, — напомнила я.

— И светильники проверять, — согласился он и горестно подпер голову руками.

Сережа вдруг откинул голову назад и захохотал. Да как! Он аж зашелся от смеха.

— Тебе сейчас не стыдно, Сергей? — упрекнул его Платон. — У меня, можно сказать, трагедия всей жизни. А тебе смешно.

— Я просто подумал, что это вы еще не ели мамины пирожки, — объяснил Сережа.

— Нет, пирожки я точно не переживу, — согласился Платон. — Это слишком тяжело.

— А борщ? — шепотом спросил Сережа.

— Со сметаной, на косточке и с кусочками мяса? — уточнил Платон.

Сережа молча кивнул, лукаво глядя на него. Платон с сожалением отложил вилку.

— После борща понадобится очень крутой психолог, чтобы внушить мне, что я не зря прожил жизнь, — очень печально произнёс он.

Тут уже не выдержала я. Платон, такой серьёзный и чопорный, так забавно огорчался! У него было такое расстроенное лицо, что смотреть на это без смеха было невозможно. Мы с Серёжей оба засмеялись.

— Поставлю чайник. Хоть вы и жестокие люди, но чаю все равно хочется, — с унылым видом он встал из-за стола, продолжая честно отыгрывать роль.

Я смотрела, как Сережа с аппетитом ест и с готовностью смеется. Потому что ему хочется смеяться. И вдруг поняла, что даже не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так хорошо.

В кухне было тихо, спокойно и уютно. Почему у меня дома так не бывает? Почему у нас Димой всегда в воздухе весит напряжённая тишина? А главное: мой сын ведет себя по-другому. И я даже не подозревала, что мой ребенок может быть совсем другим.

Я сама ему переломала жизнь. Два раза, не один. От Димы нужно уходить. Это и есть лучшее лекарство для моего сыночка. Нет у нас семьи. Мы просто делаем вид. Как тогда правильно сказала Соломоновна: это игры для взрослых. Все играют в семьи, и мы с Димой тоже. И не важно, что внутри мы плачем от одиночества. Снаружи мы выглядим респектабельно. Не хуже, чем другие. А в чем-то даже лучше.

Только мой сыночек играть еще не умеет. Ему еще не рассказали правила этой игры. И не нужно. Пусть он не знает. А я уже сама построю его жизнь, как могу. Может быть, это тоже игра. Но правила в ней буду устанавливать я.

Меня только одно интересует: зачем Дима ездил в Загоринск? Права Адель: я — сонная дура, которой пора очнуться. Любовница моего мужа мне за один рассказала больше, чем я знаю о своем муже. Как так? Что же он скрывает, если даже пить при мне боится, чтобы не развязался язык?