9 глава. Устрицы из Волчехренска
Адель внезапно закрыла рот рукой и бросилась в кабинку. Дверь не успела закрыть, поэтому она осталась нараспашку. Мне было видно, как Адель скрючилась над унитазом. Я бросилась за ней и держала ее волосы, пока рвота не прекратилась. Страшная догадка поразила меня. Земля разверзлась под ногами. Адель беременна и родит Диме ребенка. Крепкого и здорового ребенка. А если еще будет сын, то Дима Сережу вообще вычеркнет из жизни.
— Какой срок? — на нервной почве я охрипла.
— Просто съела несвежие устрицы, — Адель взяла бумагу и вытерла рот. — Уволю поставщика к чертовой матери! Сволочь! Привез порченый товар. И это за такие деньги. Я же половину Патриков отравить могла! У меня как раз сегодня был аншлаг. И все заказывали эти вражьи устрицы, чтоб их!
Звучало правдоподобно, учитывая, что у нее свой французский ресторан. И это, кстати, объясняет ее бледность под гримом. Отравление — штука неприятная. Зачем же она тогда приехала на выставку? Могла бы дома отлежаться, если знала, что съела не то.
— Поеду домой. Мне что-то нехорошо. Спасибо тебе большое! Теперь можешь отпустить мои волосы. Если, конечно, не хочешь мне их повыдергивать. Только учти, что они свои, не нарощенные, так что дергать будет непросто.
О чем она? Ах да! Я продолжала по инерции держать ее за волосы. И еще мне необходимо было спросить кое о чем. Пусть некстати, пусть ей не до того, но все равно задам этот вопрос.
— Скажи, Адель, когда я утром пришла в твой ресторан, ты знала кто я?
— Конечно, — улыбнулась она. — Стала бы я иначе кормить тебя пирожными и вообще проявлять не свойственное мне дружелюбие?
— Откуда?
— Ну, скажем так… разведка донесла.
Неужели Дима дошел до того, что показывал ей мои фото в телефоне?
— Господи, как же ты живёшь в Москве? — всплеснула руками Адель. — Ты такая бесхитростная! У тебя всё на лице написано. Нет! Ничего мне Дима о тебе не рассказывал. И фотки твои в телефоне не показывал. Я телефон у него украла, пока он был в ванной.
— Зачем? — не поняла я.
— Да ладно! — фыркнула она. — Только не говори мне, что ты не лазишь в его телефон, когда он не видит.
— Нет!
Адель вытаращила глаза и даже рот открыла от удивления. Сейчас она была похожа на куклу Барби.
— С ума сойти! Нельзя же так доверять мужикам! Это опасно для здоровья. Мужиков нужно контролировать. Девочка, вырасти уже, а? — она пощёлкала пальцами перед моим носом. — Ой, мама! — она еще больше побледнела и снова закрыла рот рукой.
Я с готовностью схватила ее за волосы, понимая, что сейчас последует второй приступ рвоты. Но она судорожно вздохнула и прошептала:
— Спасибо, отпустило, — Адель вышла из кабинки, подошла к зеркалу, достала из сумочки помаду и сказала, глядя на мое отражение:
— Хорошая ты девчонка, Надя. Жаль, что познакомились вот так, — она накрасила губы.
Презирая себя за свою мягкотелость, я спросила ее:
— Хочешь, отвезу тебя домой?
— Спасибо, такси вызову. Меня сюда Дима привез. Хочу выйти так, чтобы он меня не увидел. Не до него мне сегодня.
— Зачем же на выставку привезла? Хотела всем показать, да? — я не выдержала и заплакала.
Клуша! Идиотка! Зачем я плачу перед ней? Неужели нельзя было сдержаться хоть раз в жизни? Адель взяла с подставки бумажное полотенце и протянула мне:
— Не хотела я его тащить сюда. Сам увязался. Честное слово! Не плачь, пожалуйста! А то я себя чувствую последней тварью!
Я только выразительно взглянула на нее, словно спрашивая:
— А разве это не так?
— Ладно! — она подняла руки ладонями вверх. — Твоя правда. Это гадство спать с женатым мужиком. Можешь мне не верить и считать лгуньей, но поначалу я не знала, что он женат. Хотя сразу спросила, но Дима ответил уклончиво, что все сложно. Потом только признался, что не свободен. Но всё уже как-то закрутилось, завертелось.
Так вот в чем дело! Дима просто обманул и ее, и меня.
— Черт! — она с досадой швырнула помаду в сумку. — Кто-то бы мне сказал, что я попаду в такую дурацкую ситуацию и буду разговаривать с женой своего мужика, я бы не поверила. Честное слово! А сюда пришла, потому что хотела посмотреть на картины. Да не реви ты! Сейчас сама зарыдаю! — она подошла ко мне и начала вытирать мне лицо бумажным полотенцем.
— Любовь к искусству победила всё остальное? — недоверчиво хмыкнула я и попыталась перехватить полотенце.
— Да стой ты спокойно! — она с силой схватила меня за руки и опустила их вниз. — Сама всё сделаю. И не хмыкай. Этот анонимный художник-гений сам Платон.
— Что? Зачем ему это?
— А затем, что у него комплексов больше, чем у девчонки в пятнадцать лет. Правда, только в искусстве. Ему когда-то папа и дед внушили, что он бездарь. И что на нем прервется их замечательная и на весь мир известная династия художников. Твари, конечно, те еще. Прикинь, каково ему было жить с этой мыслью? Особенно, если учесть, что их фамильное честолюбие он унаследовал в полной мере. Вот он и доказывает сам себе, что это не так. Поэтому пишет эти картины анонимно. Мне он ничего не сказал. Но я же видела его работы дома и сразу узнаю манеру письма. Вот и хотела посмотреть, как у него с выставкой обстоят дела. Интересно мне просто, понимаешь? Я же все-таки искусствовед по образованию. Ну и бывшая жена по совместительству.
— У тебя остались чувства, да? — я покорно закрыла глаза, чтобы не мешать ей аккуратно вытирать потеки туши под глазами.
— Нет, не осталось ничего. Просто художникам нужна муза. Я ею так и не стала, хотя он кричал, что нашел меня. Так вот если он свою музу отыщет, то, наконец, оставит меня в покое. Так что я в этом кровно заинтересована.
— Да, но… разве он тебя преследует? То есть…
Я замолчала, вспомнив, как мы с ним познакомились там, на стоянке. Я-то следила за своим мужем. А он за бывшей женой. Бывшей!
— Платон? — ее руки замерли. — Ах, ну да. Ты же с ним только познакомилась и ничего еще не знаешь. Так вот, заруби себе на носу: он помешан на контроле. Но если ты ему предъявишь эти претензии, он не поймёт, о чем ты. Он такой мягкий деспот. Будет за тобой ходить, ездить, следить, с кем говоришь. Мерять температуру, если один раз чихнешь. Созывать консилиум медицинских светил, если у тебя сопли. Проверять, надела ли ты теплое белье перед выходом зимой.
— Это называется любовь и забота, — тихо заметила я и открыла глаза.
— Не для меня, — она упрямо поджала губы. — Для меня это тотальный контроль. У него синдром Пигмалиона. Знаешь, кто это?
— Смутно, что-то такое проходили в школе когда-то.
— Ну это был такой скульптор в Древней Греции, который вырезал из слоновой кости статую идеальной девушки, назвал ее Галатеей и сам же в нее и втрескался по уши. И даже попросил богиню Афродиту ее оживить. Так вот Платон очень любит найти такую провинциальную простушку вроде нас с тобой. Объявить ее музой и лепить из нее идеал. Не для меня, не для тебя, а для себя любимого. А я не хочу быть чертовой Галатеей. Я — это я. Или принимай меня, как есть, или катись куда подальше!
— Когда любишь, всегда меняешься. Потому что боишься разочаровать. Боишься причинить боль. И да, пытаешься выглядеть лучше, чем ты есть. Это нормально, Адель.
— Это нормально в начале отношений. Когда люди только знакомятся. А потом вылазит истинная натура. И она и должна вылезти. И именно ее нужно полюбить. Или к черту послать. Душный он для меня, понимаешь? Ненавижу всё это! Господи, могу я выйти зимой в таких трусах, как мне хочется, чтобы он не прочел мне лекцию, что там, внизу, нужно всё утеплять? Фу, гадость! — поморщилась она. — Но вернемся к Диме. Я собиралась на выставку, а он неожиданно приехал. Ну и увязался за мной. А что можно сделать, если он прет, как танк? Всё, готово, — она развернула меня к зеркалу.
Физиономия у меня была все еще заплаканная. Но хотя бы без потеков косметики на лице.
— Ладно, пойду я. А то мутит жутко, — она вышла из туалета и направилась к черному входу, который вел во двор.
Я вернулась в зал на негнущихся ногах и спряталась в уголке возле картины, под которой журчал фонтанчик.
Платон
Надя стояла рядом с ним заплаканная, в ультрафиолетовом свете. Этот уголок выставки был посвящен воде. Она была изображена на фоне всех трех картин, освещенных одной лампой, подвешенной над ними сверху. Вода была написана серебряной светящейся краской. А под картинами тихо журчал фонтанчик.
Это была придумка Нади, чтобы усилить эффект. Серебряные блики играли на воде и падали на лицо Нади. Она смотрела куда-то вдаль. А он, Платон, смотрел на нее. И гомон толпы исчез. Смолкли все звуки. Остался только Платон, лунный свет, вода и Надя в серебре. На ее лице застыли тревога и боль, но в таинственной глубине зрачков теплилась надежда. Трагичность и беззащитность, но вместе с тем огромная внутренняя сила и решимость.
Тонкая фигурка трепетала. Казалось, Надя сейчас взлетит высоко-высоко, вознесётся над суетой и повседневностью. И где-то там, в немыслимой высоте ослепительно вспыхнет новая звезда. Потому что так много в ней было света, что Платон зажмурился. Холодное серебро, из которого ткут звезды, беспощадно било его по глазам. Он ощутил боль Нади. Он не знал, что с ней происходит. Но ему казалось, что именно сейчас, прямо на его глазах Густав Климт написал еще одну Адель. Только не золотую, а серебряную. И она была прекрасней, чем та, первая.
Золото роскошно и горячо. Но эгоистично. Потому что оно часть солнца, а солнце греет не потому, что хочет подарить тепло и жизнь. А потому, что пылает страстью для себя самого. Оно самодостаточно, как его бывшая жена Адель. Надя — луна. И ее серебро — это отражение нашего мира. Украденный свет, который луна собирает по кусочкам и прячет в свою шкатулку с сокровищами. Поэтому влюблённые так боготворят луну. Если живёшь, не любя, ты — солнце. Если любишь кого-то, ты — луна.
— Оденьте женщину в серебро. Закутайте ее в объятия, лунный свет и нежность любви. И тогда вы увидите ее истинную, — прошептал Платон.
— Что? — Надя непонимающе посмотрела на него. — Вы это… мне?
— Извините, вспомнил не к месту и не ко времени цитату кого-то из великих, — соврал Платон.
Что ей сказать? Что рядом с ней у него открываются все таланты? Что эта фраза только что пришла ему в голову сама собой, потому что он… а что он? Горит, пылает? Нет, он просто оживает рядом с ней. Для кого-то это немного. Для Платона — гигантский шаг после черной ямы депрессии. Руки сами ищут кисть и карандаш. С губ сами по себе срываются какие-то удивительные фразы. Как будто кто-то только что нашептал ему в ухо: «Оденьте женщину в серебро».
Больше всего Платону сейчас хотелось оказаться в мастерской вместе с ней. Серебряный плащ на полу, а на нем обнаженная Надя. Он бы просто сидел рядом и рисовал ее. Он бы не посмел даже прикоснуться к ней. Разве можно трогать луну? Разве можно дотронуться до света? Он ведь может погаснуть. Платон даже не дышал бы, чтобы не спугнуть серебряные пылинки в ее волосах. И пусть легкие разорвутся изнутри, он бы все равно молчал, чтобы грубые звуки слов не разрушили хрустальную нежность ее звездного света. Как в начале начал и времен, когда мира еще не было. И Вселенная еще была соткана из серебра. Оно разливалось по огромным пространствам. Оно текло в Млечный Путь и плело галактики. А потом было Слово. Оно создало материальный мир. И убило серебро. Потому что любой звук всегда убивает красоту, что рождается в тишине и молчании. С тех пор этот потерянный свет Вселенной, первозданная тишина и красота лишь иногда возвращаются к нам в женщинах. В этот момент Платон понял, что Вселенная его любит. Если послала ему звездный свет — Наденьку, его серебряную Адель.
Надя
Меня бил озноб. Сердце колотилось так, что казалось: сейчас оно сломает ребра. Не могу! Не могу стоять здесь, улыбаться, разговаривать. Не могу видеть Диму, который пробирается ко мне через толпу.
— Извините, Платон, мне срочно нужно уехать! Отпустите меня, пожалуйста! — взмолилась я.
— Вам плохо, Надя? Нужна помощь? — он так странно на меня посмотрел, словно спал с открытыми глазами, а я его разбудила.
И было что-то ещё в его взгляде. Что-то давно мной забытое, но очень знакомое. В другое время я бы задумалась и разобрала все это по косточкам, но сейчас мне было не до него.
Я хотела сказать, что помощь мне не нужна. По дурацкой своей привычке никогда не просить помощи. Но Диму и меня разделяли всего пара шагов. И я решилась:
— Да, мне нужна помощь. Видите этого здорового мужика? Это мой муж Дима. Пожалуйста, Платон, задержите его минут на десять под любым предлогом.
— Понял. Сделаю, — Платон широко улыбнулся и пошел навстречу Диме.
Я бросилась к задней двери и успела услышать, как Платон говорит моему мужу:
— Всегда рад новым лицам. Давайте объясню замысел художника. Под парочку коктейлей познавать искусство легче и приятнее. Позвольте посоветовать вам…
Я не обернулась. Хотя очень хотелось. Но нет, нельзя! Быстро юркнула через черный ход во двор, а оттуда на улицу. Меня разрывало от противоречивых чувств. С одной стороны, Адель хочет разрушить мою жизнь. С другой, ей ведь плохо. А я хорошо знаю, что такое плохо. С третьей, мне ее тупо жаль. Да, я дура. Не умею плясать на костях. Не умею злорадствовать. Меня нужно пристрелить, чтобы такие, как я, не размножались. Потому что нас вечно все обманывают. С четвертой, лучше знать заранее, что нас с Сережей ждет. И быть готовой.
Такси как раз прибыло. Адель, качаясь, шла к машине. Таксист увидел ее и решительно запротестовал:
— Нет-нет дамочка! Я вас не повезу! Оно мне надо? Вы пьяная, на ногах едва стоите. А потом скажете, что я к вам приставал или еще чего. И пойдут потом ваши сторис в инетах. Не, я уезжаю.
— Она не пьяна, — я открыла заднюю дверь и помогла Адель сесть. — Ей плохо. Пищевое отравление. Со мной повезете?
— С вами да, — согласился таксист.
Я назвала адрес. Адель удивленно взглянула на меня.
— По телефонам не шарю. Но не такая наивная, как тебе кажется, — объяснила я.
Она молча закрыла глаза и облокотилась на сиденье.
Квартира Адель была шикарной и больше напоминала музей, чем жилье одинокой женщины. Никакой одежды на стульях и посуды на столе. Чистота и армейский порядок. Вычурная мебель, антиквариат повсюду и очень много золота. Даже одна стена в спальне покрашена в золотой цвет. Кровать огромная, на половину спальни, с белой кожаной спинкой высотой почти под потолок. И украшена золотыми завитушками аля Людовик какой-то там.
Адель легла на белоснежное шелковое покрывало, расшитое нежно-розовыми лилиями. А у меня сжалось сердце. Здесь мой Дима любил ее. Здесь он наплевал на наш брак, сына, всю нашу жизнь. И вдруг в этой роскошной спальне я впервые задумалась: а если Адель не первая любовница? Я ведь, действительно, всегда верила мужу и никогда его не проверяла. Даже об Адели узнала совершено случайно.
Мы с Сережей поехали к врачу. Вышли из дома, спустились вниз и тут я обнаружила, что забыла ключи от машины дома, на столике в прихожей. Я вернулась. Дверь была не заперта, потому что когда мы с Сереженькой уходили, Дима сказал, что вот-вот выходит на работу и сам закроет. Стоя в коридоре, я услышала, как он ласково журчит по телефону о прошлой ночи. Когда сказал мне, что приедет поздно, так как подписывает очередной договор с новыми партнерами.
Дима смаковал эту ночь. Спрашивал: понравилось ли ей так и эдак? И договаривался на вечер. В тот день я ушла из дома за час до его встречи с любовницей и в машине ждала снаружи, когда муж выйдет из дома. Он поехал к ней, а я за ним, держась на расстоянии. Дима доехал до ее ресторана. Я засела за машиной на парковке напротив витрины. Там мы и познакомились с Платоном.
Но я не знаю, сколько Дима и Адель встречались до этого. Ничего не знаю. И, главное, первая ли это любовница? Или пятая? Или десятая? Нет, не может этого быть! Не верю! Просто Дима не устоял перед сексуальностью Адель. Да и никто бы не устоял. Она, как звезда с экрана. Один раз не считается. Мужчины по основе своей моногамны. Это природа. Я читала об этом. У них в генах это заложено. И если Дима один раз оступился, это не значит, что нужно его судить. Больно, да. Но он одумается. А я буду терпеливой, и он поймет, что я лучше. Адель, как комета: прилетела, обожгла и умчалась дальше в космос. А я, как луна, не такая яркая, зато всегда рядом.
Адель тихо вздохнула и перевернулась на бок.
— Чаю? — вынырнула я из своих мыслей.
— Буду очень признательна, — она привстала, сорвала покрывало с одного края кровати и завернулась в него.
Ее зубы стучали от озноба.
Я пошла на кухню, нашла в шкафчике разные коробки с чаем. Ромашковый — это то, что ей сейчас нужно. Очищает организм от токсинов и успокаивает. Я налила чай в фарфоровую чашку, поставила на маленький золотой поднос и понесла в спальню.
Адель села на кровати, взяла чашку, поднесла к губам, побледнела еще больше и выдохнула:
— Ромашка?
— Да, тебе сейчас ромашка — самое то.
Она ойкнула, зажала рот руками, вскочила с постели, швырнула чашку на тумбочку возле кровати и понеслась в туалет. Я села на кровать, взяла чашку и понюхала ее. Чай. Обычный ромашковый чай.
— Устрицы? — спросила я, когда она вернулась в спальню. — Ага. А я вот когда беременная ходила, то не выносила запах зеленого лука. Как учую, так сразу бегу в туалет. Наверное, тоже ела устриц в нашем Загоринске. У нас там несвежие устрицы часто встречаются на базаре между гречкой на развес и курами гриль.
Адель вдруг откинула голову и начала хохотать. Да так заразительно, что я не удержалась и засмеялась вместе с ней.
— Загоринск? Это где?
— Средняя полоса России.
— Я из такого же Волчехренска, никто не знает, где это, — Адель скинула платье и осталась в одном белье.
Я хотела отвернуться, но не смогла. Неудивительно, что она так заколдовала Диму. Ее тело было идеальным: высокая грудь, которая так красиво выделялась под платьем, что я думала, что она в лифчике. Длинные ноги, узкие, но женственные бедра. А кожа была такой шелковой, словно из мрамора.
— Мне казалось, что ты москвичка, — пробормотала я, опуская глаза.
— Дорогая косметика, шмотки, хорошие манеры — это все наживное, — Адель взяла с подушки шелковый халат бежево-золотистого оттенка и накинула его.
И в этот момент в замке входной двери зазвенел, поворачиваясь, ключ.
— Это Дима, у него есть ключи.
Адель вскочила с кровати и схватила меня за шиворот, как щенка.
— В гардеробную, быстро! — она протащила меня по спальне, втолкнула в просторную комнату, увешанную шмотками, и захлопнула дверь.
Я немедленно прижалась к ней ухом.
— Какого рожна ты меня бросила там одного с этими дрищами тонконогими? — заорал Дима. — Я там торчал, как сливка в заднице, среди этих гондурасов!
— А не нужно было за мной увязываться, — в ответ крикнула Адель. — Я тебя не приглашала. Сам захотел. И вообще не ори в моем доме.
Я замерла, ожидая вспышки гнева. Мой муж, как бык: только покажи красную даже не тряпку, а нитку, сразу рога вниз — и в бой. Вспыльчивый страшно! Вместо этого Дима вдруг сник и примирительно пробасил:
— Ну не кипешуй, пупс! Психанул, сорян! Ну что ты сразу завелась?
— А то, что в моем положении женщинам часто бывает плохо. И ты должен это понимать. Не мальчик уже.
— Я сказал, что оплачу тебе аборт. И даже сам отвезу, побуду там с тобой, чтобы не стремалась. Чё? Накосячил — исправлю.
— Я тебе тоже сказала, что еще не решила: пойду ли я на аборт.
— Ты это… пупс, задний ход не включай, — Дима снова завелся. — Ясно тебе сказал, что с детьми завязал.
— А это не твое дело! — в свою очередь повысила голос Адель. — Завязал-не завязал, мне без разницы. Я сама могу вырастить этого ребёнка. Ему, конечно, нужен отец. Но почему ты решил, что подходишь на эту роль?
— Не понял, что за предъявы? Ты чего меня опустила, а? Такого батю, как я, еще поискать. У меня пацан был колченогий и весь перебитый. Я его вылечил. Жилы себе вырвал, чтобы бабло на докторов поднять, но вылечил. Он теперь красава. Башка, правда, до сих пор ударенная, но ничего. Я из него сделаю правильного пацана. Это говно-вопрос! А вот ты сама решать ничего не будешь, поняла меня? Я все решил. Пойдешь и сделаешь тест ДНК на отцовство. И если бейбик мой, то я его растить буду. А если не мой, то тебе мало не покажется. Поняла меня?
— Что? — презрительно протянула Адель. — Ты меня сейчас пугаешь? Ты? Меня! А ты, Димон, не забыл часом, что сам вообще-то женатый?
— То другое. Я тебе не врал в самого начала. Но и тебя спросил: есть ли кто в твоей койке? Потому что если бы ты сказала, что да, я бы вагон-перрон и отчалил бы. Я те не хмырь московский, чтобы вдвоём на бабе исполнять танец маленьких ебедей, — он так и сказал: ебедей.
Я зажала рот рукой, потому что теперь уже меня стошнило от всего этого.
— Так что повторяю: есть разница, — зарычал Дима. — И нечего меня опускать. Мой ребенок не будет без отца расти.
— Какое благородство! — саркастически усмехнулась Адель.
— Да вертел я твое благородство. Просто не хочу быть похожим на своего папашу. Он меня заделал моей мамаше и ушел, гнида, в закат. Я его даже не видел никогда. А так хотелось ему харю начистить! Он из этих был, из московских гондурасов. Залетный, столичный, командировочный хмырь. Мать ему писала, что ребёнок родился. Она мне перед смертью рассказала. Мне пятнадцать было, когда она от инфаркта померла. Так и не отпустила ситуацию. Всё себе сердце рвала, что я безотцовщиной расту и в люди не выбьюсь. А этот дрищ козырный, папаша мой, ей сказал, что не хочет плодить нищету. Тогда я решил, что бабло подниму, чтобы он ласты склеил от зависти. И поднял. Малолеткой на рынок пошел впахивать. Там пацаны мне помогли, жизни научили. Народ серьёзный, у каждого по две-три ходки. Всему научили: бабло зарабатывать, проблемы решать, гнидой не быть. Поэтому я своих детей никогда не брошу. Так что лучше сама сходи на тест. А то силой потащу. Усекла? Тогда и решу, как и что.
— Мы решим, — поправила его Адель. — Научись произносить это местоимение.
— Слышь, учительница первая моя, я чего-то не всекаю: ты ж вообще детей не хотела. Замужем была и не завела. Я тебя спросил перед нашим первым разом: мне купить резинового помощника или ты таблетосы глотаешь? Ты сказала, что резиновые не нужны. Ну и я подумал, что ты там, может, со спиралью или типа того. Или вообще не можешь залететь.
— Я не хотела детей от Платона, — тихо ответила Адель.
Дима помолчал и вдруг тяжело выдохнул:
— А от меня, значит, хотела, раз не предохранялась? Это же совсем другой расклад, пупс! Иди ко мне!
— Димон, отстань, мне плохо.
— Я тащусь, когда ты такая дерзкая. Прикинь? Ненавижу дерзких баб. А от тебя у меня прямо всё колом.
— Хватит! — прикрикнула она. — Просто уйди!
— А если не уйду, то чё? — до меня донеслись звуки борьбы.
Что-то грохнуло, упало на пол, зазвенело, разбиваясь. И мое сердце тоже окончательно разбилось в этот момент. Я оперлась спиной о дверь гардеробной и сползла вниз, изо всех сил зажимая рот обеими руками.
— Тебе это нравится, я знаю, — зарычал Дима.
Раздался треск ткани. И снова что-то покатилось по полу.
— Хватит! — закричала Адель. — Я не шучу! Остынь, Димон! И вали отсюда! Слышишь? Иначе я за себя не ручаюсь! Вон!
— Ну всё, пупс, всё, — пробурчал Дима. — Не психуй. Понимаю: гормоны у тебя, вся байда. Ладно. Потом поговорим. Я наберу тебя. Трубу держи поближе. А сейчас покемарь чутка, оно всегда помогает.
Я услышала, как за ним захлопнулась входная дверь. С трудом поднялась на ноги и вышла в спальню.
— Прости меня! Ради бога, прости! Мне очень жаль, что тебе пришлось все это выслушать, — Адель попыталась запахнуть халат.
Он был разорван. Да так, что с него клочья свисали. По всей спальне были разбросаны баночки с кремами. Стоял удушливый запах разлитых духов. С туалетного столика в углу спальни все было сметено на пол. Именно там валялись оторванные лоскуты от халата. Нетрудно было догадаться, что здесь произошло. Дима попытался усадить ее на туалетный столик, поэтому все смахнул с него. Адель сопротивлялась. Он ей разорвал халат и… боже, я не могу!
У меня закружилась голова. Я схватилась за стену, с трудом волоча ноги побрела в коридор. Адель бросилась за мной.
— Тебе нельзя выходить в таком состоянии. Останься! Полежи, отдохни, — она схватила меня за плечо и развернула к себе.
— Да пошла ты! — с трудом выдохнула я и дёрнула плечом, высвобождая его.
— Понимаю тебя, понимаю, — прошептала она.
— Да ни черта ты не понимаешь! Ни черта! — я дошла до двери, но на пороге обернулась: — Знаешь, я тебе желаю только одного: чтобы когда-нибудь любимый человек вот так поступил бы с тобой. Пусть этот бумеранг к тебе вернется как можно скорее! За что ты меня раздавила? Что я тебе сделала? За что ты ребенка моего, и так покалеченного, без отца оставляешь?
— Это не я, пойми! — она бросилась к двери и попыталась ее закрыть.
Но я вцепилась в ручку и с силой дернула, открывая.
— Да подожди ты! — закричала она. — Давай поговорим! — она захлопнула дверь.
— Лучше открой ее! — зарычала я и не узнала свой голос.
Разве я могу издавать такие звуки? Да плевать! На все теперь плевать после того, что я услышала, как у них это все происходит. Он ее любит! Любит любую: дерзкую, злую, наглую. Это только мне все нельзя. А ей все можно. Потому что я — надоевшая обуза. А она его любимая женщина.
— А то что? Ударишь меня? На, бей! — она широко раскрыла руки и замерла передо мной. — Ну? Бей! Тебе же хочется!