8 глава. Правило номер пять: держи любовницу в поле зрения

Платон отвез нас домой. Вышел из машины, галантно открыл дверь мне и Сереже.

— Увидимся? — он протянул руку моему сыночку.

— Он не… — я хотела объяснить, что Сережа никогда никому не пожимает руку, но осеклась и замолчала.

Потому что Сережа вдруг пожал руку Платону, улыбнулся и сказал:

— Увидимся.

— Надя, жду вас через два часа на выставке. Если сына не с кем оставить, можете взять его с собой. Я не против.

— Ссспасибо! — с трудом выдавила я, все еще находясь в шоке от рукопожатия.

Едва мы зашли домой, как Сережа быстро умылся, взял планшет, стилус и сел рисовать у стола в своей комнате. Я зашла и села на кровать, пытаясь собрать вместе разбегающиеся мысли. И только собралась задать вопрос, как Сережа попросил:

— Мам, можно мне поесть?

Какой у него аппетит разыгрался! А он ведь еще пиццу ел. Да что там ел — уплетал за обе щеки. Аппетит у него плохой. Особенно вечером. Невозможно заставить поужинать. Вечно с ним воюю. Потому что лекарства, которые он принимает, нельзя глотать на голодный желудок. А тут сам попросил. Боже, неужели ты, наконец, услышал мои молитвы?

— Да, сыночек, конечно!

Я приготовила ужин: пару тостов с сыром, хорошо зажаренных, как он любит. Несколько ломтиков свежего огурца и большое красное яблоко. Взяла тарелку и занесла в комнату. Все это я сделала на автомате, не думая. Потому что в голове кружилась одна и та же мысль: почему он так себя ведет с Платоном? Ведь Дима столько лет пытается вылепить из него реального пацана, научить драться и заниматься спортом. Сережа сопротивляется изо всех сил. А я всегда за него, потому что до сегодняшнего дня была уверена, что ребенок плохо себя чувствует. Что он физически не способен на это.

— Сыночек, можно спросить?

— Да, мам, конечно, — не отрываясь от планшета, ответил он.

Я села на его кровать, не зная, как начать этот разговор.

— Ты сегодня плавал. Даже дрался там в, клубе. Но папа все время тебя об этом просил, а ты не хотел. Почему же сегодня сам этого захотел?

Сережа отложил планшет в сторону и повернулся ко мне.

— Он не просил, — Сережа взял с тарелки тост с сыром и откусил его. — Он выносил мозг. Сделай то, сделай это, туда не ходи и вообще заткнись, когда батя говорит. Он никогда меня не спрашивает, чего я хочу. Только заставляет делать то, что он хочет. И тогда, когда он хочет. Ему на меня плевать.

— Зачем ты так, милый? Папа очень много и тяжело работает, чтобы у тебя все было. Чтобы мы могли тебя лечить.

— Это не для меня, — возразил он. — Ты ведь ни разу не была с нами, когда он встречается со своими пацанами. Папа тебя просто туда не берет. А меня заставлял ходить с ним. Его друзья говорят, что если мужик не умеет зарабатывать, то он лошара. Папа не хочет быть лошарой.

Я растерялась. Понимала до этого, что между сыночком и Димой не все гладко. Но не знала, что настолько. Дима, действительно, никогда не брал меня на встречи с друзьями. У них там строго мужская компания. Без тёток — как они говорят.

— А Платон? — осторожно спросила я.

— А Платон мне все время говорит, что я сам должен решать. Вот я и решил.

Я встала и молча ушла в свою комнату. Внутри все кипело. Значит, дело не в Сереже, и не только во мне. Но и в Диме тоже. Конечно, это не умаляет моей вины. Я сделала ужасную вещь. Но получается, что и муж виноват не меньше меня. Это не у Серёжи проблема с контактом, а у Димы. И у других тоже. Дети в школе, учителя — все видят в нем беспомощного калеку, которого нужно все время учить. И только Платон отнесся к нему, как к равному. Как к взрослому и здоровому человеку, и предоставил ему право решать.

Платон разговаривал с ним с подчеркнутым уважением. Без жалости, да, но и без сюсюканья. Он просто не видел в нем калеку и странного ребёнка. Такое впечатление, что он смотрит на моего сыночка совсем другими глазами. Я-то приняла его за снобоватого барина, который взирает на всех свысока. А он понял моего ребёнка лучше всех. И даже лучше меня.

Потому что правда — вот она, на поверхности: я столько лет терпела невыносимый характер мужа из-за сына. А оказалось, что терпеть не нужно было. А нужно было просто уйти. Не жарить котлеты, не рыдать в подушку, не прятаться за машиной, высматривая его любовницу. А тихо и осторожно, но верно подготовить пути отхода.

Какая же дура! Я зарылась лицом в подушку. Столько лет, как слепая, билась головой о бетонную стену. А ее можно было просто обойти! И сейчас мой ребенок был бы счастлив. Конечно, я бы выла по ночам. Это парадокс, но я все еще люблю Диму. Не знаю, почему. Наверное, потому что любят не за что, а вопреки. Ничего, ради Сереженьки я бы справилась с собой. Я бы закрыла сердце на замок — пусть ржавеет в одиночестве. Лишь бы сыночку было хорошо.

Очень хочется остаться дома и тихо поплакать в подушку. Обдумать, что делать. Просто побыть в тишине. Но нужно встать, одеться и ехать на выставку. И не забыть привести себя в порядок. Мне теперь нельзя плохо выглядеть. Я больше не клуша. Я — тигрица, которая дерется за место под солнцем в огромной и хищной Москве. Мне это место не нужно. Но для сына я его выгрызу.

Я распахнула шкаф и выбрала платье. Покрутила в руках бежевый шелк. Нет, такой наряд скорее подходит для гостьи из богемы, а не для помощницы. Я выбрала черное платье прямого фасона, облегающее, как чулок, не доходящее до колен, с длинными рукавами и двумя рядами белых пуговиц. Строго, но нарядно. В стиле «Шанель». Этот модный дом обожает такие фасоны. Белые пуговицы на строгих черных костюмах и платьях по всей длине, до подола — их фишка. Соломоновна всегда учила нас в ателье:

— Девочки, если хотите оживить старый черный шмот, пришейте на него белые пуговицы. Шкильде еще придется прикалывать белую бхошку, — она так и говорила, специально картавя: бхошка, имея в виду брошь.

— Зачем мне белая брошка? — спрашивала я.

— За тем, шо ты вся плоская, как селедка. У тебя ж не разберешься, где спереди, а где сзади. Шоб мущинки понимали: там, хде бхошка, там перёд.

Теперь нитку жемчуга на шею, черные колготки, черные туфли на «шпильках» и вполне себе вечерний вариант. Волосы я просто распустила по плечам. Нет, нехорошо. Фен нужен, но некогда. Я заплела волосы в косу и перекинула ее на грудь. Там, где коса, там перёд. Взяла сумку и зашла в комнату сына.

— Сыночек, хочешь поехать со мной на выставку?

— Нет, мам, спасибо. Хочу отдохнуть сегодня.

— Тебе не болят спина и ножки после занятий боксом?

— Нет, но устал, да, — Серёжа продолжал увлеченно рисовать на планшете.

— Ну хорошо. Тогда пойду.

Я повернулась, чтобы выйти, но сын окликнул меня:

— Мам!

— Что, дорогой?

— Ты очень красивая!

— Спасибо, мой хороший!

Улыбаясь, я накинула полушубок и спустилась вниз, держа наготове ключи от машины. Но вспомнила, что машина осталась возле галереи. Пришлось вызывать такси.

Черт, как же неудобно было идти до машины по снегу на шпильках! Давно я не жертвовала удобством ради красоты. Но теперь придется вспомнить это давно забытое замужней женщиной умение держать себя в форме.

Я успела приехать до сбора гостей. Платон командовал рабочими, которые перевешивали картины так и эдак. Мы быстро выстроили экспозицию и начали проверять светильники, вмонтированные в стены возле каждой картины.

— Как же в мире всё неоднозначно, — Платон задумчиво щелкал кнопкой, переключая свет с обычного на ультрафиолетовый. — Вы только посмотрите, Надя. При обычном свете видна только часть картины. При ультрафиолете проступает скрытый смысл. Выходит, что истины и нет. Истина видна с разных ракурсов, а значит, она у каждого своя. Поэтому меняя спектр света, каждый видит то, что хочет.

Как же он прав! До сегодняшнего дня я тоже видела свою жизнь и отношения мужа с сыном совсем в другом свете. А Платон сегодня словно включил ультрафиолетовый режим, и в другом спектре я вдруг видела скрытую истину. Кто же думал, что и на нашей с Димой картине есть второй слой?

Среди гостей я чувствовала себя неуютно. Мне хотелось спрятаться. Немыслимые наряды, почти обнаженные женские тела, несмотря на февральский холод. Замысловатые украшения, которые я видела только по телевизору. Богема — яркая, необузданная, непримиримая. Мой строгий и якобы приличный костюмчик казался одежками Золушки до того, как она поехала на бал.

Я тихо спряталась в углу. Но меня настиг мужичина лет пятидесяти с очень знакомым лицом. Пока он рассыпался в комплиментах лично мне и выставке, я вспомнила, где видела это лицо: в списке «Форбс». Где-то поближе к верху. Иначе я бы не запомнила его. Олигарх регулярно мелькал на сайтах сплетен в обнимку с красотками на палубе своей яхты.

— Наденька, раскройте мне тайну: кто этот художник? — доверительно прошептал он, беря меня под локоть. — Клянусь, что никому не расскажу!

— Не знаю, честно, — пожала плечами я.

— Не может быть! Вы же готовили выставку, видели документы. Кто-то же вел переговоры с художником.

— Владелец галереи Платон, — я попыталась осторожно изъять локоть из его рук.

— В долгу не останусь, — локтю не повезло, олигарх вцепился в него еще крепче. — Обожаю баловать красивых женщин. Особенно, когда есть за что. Моя благодарность будет ограничена только вашей фантазией.

Вот черт! Как же мне от него избавиться? Спасение пришло, откуда не ждали. В зал зашел Мамикон и сразу направился в нашу с олигархом сторону.

— Вай! Банк-джан, ты зачем вцепился в мою помощницу? — грозно нахмурился он. — Дай девушке свободу! — он решительно оттер от меня олигарха.

— Ну ты и хитер! — рассмеялся олигарх. — Скажи мне: как получается, что когда в наших кругах появляется новая красотка, она непременно оказывается твоей? За тобой не угонишься!

— Это потому, что у тебя яхта сильно длинный, — объяснил Мамикон. — А у меня лодочка маленький такой, живенький. Ты пока свою громадину развернёшь, я уже сзади — оп! И зайду! Поняль, да? Не поняль? Меняй причал, дорогой! Пей, кушай, на искусство смотри, Титаник-джан. А нам с Наденькой некогда, — он взял меня под руку и увлек на середину зала.

— Спасибо вам! — выдохнула я.

— Маму его яхты я в заднице швартоваль! Простите за грубость, Наденька!

— Ничего, — рассмеялась я.

— Людей много здесь. Это хорошо. Сейчас свои кошельки пооткрывают, сильно радоваться будем, кайфовать потом будем, — он, хитро прищурясь, оглядел гостей. — А дядя Мамикон всегда говорил… — он внезапно замолчал, глядя куда-то мне за спину, выпустил мою руку, открыл рот и выдохнул: — Вай! Вай! Плохо мне, вай! Сердце что-то схватило! Это что «Девятый вал» Айвазовского в подлиннике?

— В чем дело? — я обернулась и поняла, почему у нервного кавказского мужчины перехватило дыхание.

На меня, как величественный корабль, плыла Соломоновна. В ярко-бирюзовом, длинном и абсолютно обтягивающем платье с огромным декольте, под которым сильно штормило от неровной ходьбы на высоких каблуках грудь шестого размера.

Причем этот девятый вал был еще и упакован в лифчик «пуш-ап». Шею Соломоновны украшало синее ожерелье якобы под сапфиры. Ожерелье состояло из трех цепочек, на которых были нанизаны камни. С самого нижнего ряда ожерелья свешивалась длинная подвеска, которая уходила в ложбинку, пряча в ней самый крупный камень. Именно за ним в ложбинку и нырнули глаза Мамикона.

— Ибиццо сэрдцэ перестало, — прошептал он и схватился двумя руками за грудь.

— Ты такая красивая, Соломоновна! — я пошла ей навстречу и расцеловала в обе щеки. — Тебе очень идет ярко-бирюзовый.

— Ха! И это я еще себя плохо чувствую! — Соломоновна расцеловала меня в ответ. — Я забежала ненадолго поговорить за искусство. Через полчаса сбегу. Мущинка у меня наклевывается, — она перешла на шепот. — Генерал ФСБ, прикинь? Приходит позавчера в ателье брюки перешивать. Сначала ведет себя, как на плацу. Я его спрашиваю: «На когда вам нужны эти брюки?» А он мне: «На вчера. Так что поторопитесь!» Ну я сделала выражение на лице, шоб он понял, шо я имела тот гвоздь, на котором висел портрет его бабушки, и говорю: «На уже я вам не сделаю. Таки приходите завтра после пяти». На завтра пришел с цветами и долго извинялся. У него не было слов, он запинался и смущался, как гимназистка. И имел бледный вид. Так я ему сказала: «Надо было подготовиться. Завтра вечером имейте время, я вам сделаю конспект, как говорить с красивой женщиной». Так что сегодня он меня ведет на первое свидание в хороший кабак. Потому что в кошельке у него слава богу. Но у меня встал вопрос: как часто и легко открывается этот кошелек? — она перевела дух и заметила Мамикона, который стоял на расстоянии нескольких шагов от нас. Он так и застыл с руками на груди.

— Кого он мне напоминает? — Соломоновна задумчиво прищурилась. — Ой, вэй! Это же Тото Кутуньо. Моя ж ты рыба золотая! Конечно, в армянском исполнении, но ничего. Я ещё помню, как мы когда-то делали французскую ярко-розовую помаду. Это был такой писк моды! — она закатила глаза. — Мы брали детские мелки и варили с глицерином. Так шо мы не сделаем из армянина итальянца? Как два факса отослать!

— Я сейчас тебя с ним познакомлю, Виолочка.

— Не-не-не! Я у своих мужиков не отбиваю.

— Соломоновна, он мне не нужен. Даже не думай!

— Не надо думать, шкильда-селедка, надо топить гуся на шкварки. Тем более, что я когда только зашла, он меня сначала не видел. Зато я видела, шо он на тебя смотрит, как на торт после шести. И потом свет клином на твоём Платоне не сошёлся. Армянская феличита — партнёр. Это его бизнес тоже. Так что, возможно, тебе выгодно иметь дело с ним.

— Соломоновна, перестань! — прошипела я.

— Ша! — отмахнулась она. — Я все решила. Прощупаю его, но пока оставлю в живых. Пусть полежит в консервах. И мы посмотрим. Если Платон тебе начнет делать нервы, так ты его пошлешь и откроешь банку этих армяно-итальянских пимидоров. И будешь кушать и иметь аппетит. А если у тебя все получится с Платоном, то этого Тото Кутуньо заберу я. Пусть пока подсохнет на вэровке, как подштанники. Как говорила моя соседка в Одессе: «И де вы сохете белье? На чердАке, на ломАке? А я у духовки на вэровке». То есть, где вы сушите белье? На чердаке, на палке? А я у духовки на веревке.

Я прыснула от смеха и закрыла лицо руками.

— Шо ты хохмаешься? — возмутилась Соломоновна. — Ей смешно! Я ее за жизнь учу, а она хохмается!

Отсмеявшись, я выдохнула и прошептала:

— Соломоновна, перестань! Мне никто не нужен. А если и нужен, то я как-нибудь сама разберусь.

— Ша еще раз! Перестань мне сказать! Я больше не ловлю ушами твоих слов. Маленькая ещё счастье строить. Второго босяка возле тебя не потерплю. Ты мне, как дочка. Хотя мне всегда семнадцать. Буду тебе строить счастье и пихать прямо в трахею, если не разжуешь. Как я выгляжу? Я похожа на Кармен-сюиту? — она двумя руками взялась за грудь и подбросила ее вверх, коронным жестом поправляя лифчик.

Мамикон в этот момент тихо выдохнул и побагровел. Соломоновна поманила его пальцем. На негнущихся ногах он поплёлся к нам.

— Не то слово, Соломоновна! Вся Испания нервно курит в углу, — заверила ее я.

— Ррразрешите представиться, — Мамикон даже начал слегка заикаться. — Мамикон! — он изогнулся, как вопросительный знак, и, тряхнув гривой, присосался к руке Соломоновны.

— Так, мущина, чего стоим? — Соломоновна решительно отдернула руку.

— Я просто сейчас благодарю бога за то, что он дал мне глаза, — хриплым голосом произнес Мамикон и в его глазах блеснули слезы благодарности.

— Мущина, дама желает коктейль.

— Я сейчас позову официанта, — Мамикон с трудом отлепил глаза от ее форм.

— Зачем? — возмутилась Соломоновна. — Вы босяк или приличный рыцарь, который будет иметь счастье обслужить даму сам? Или ваш белый понь имеет радикулит, как моя покойная бабушка?

— Еще не родился такой радикулит, чтобы остановить моего коня! — возмущенно вскинул руку Мамикон. — Папа этого радикулита еще не женился на его маме! С радостью, вай! — воскликнул он, пытаясь развести в стороны глаза, которые намертво сошлись на переносице.

— Отлично! — Соломоновна поправила высокую прическу. — Теперь молча восхищаемся и в таком приподнятом состоянии духа и тела быстро перебираем опорно-двигательным аппаратом в сторону коктейлей.

Мамикон бросился в угол зала к столику с напитками.

— Работы непочатый край! — вздохнула Соломоновна. — Генерала я уже малость объездила. А этот ещё совсем не дрессированный.

Она достала из сумочки очки, воровато оглянулась., приложила их к глазам, как бинокль, держа за одну дужку, и внимательным, долгим взглядом осмотрела снизу вверх Мамикона, который брал со столика коктейли.

— Так, у заде все у порядке, — деловито сообщила она. — Спереди вроде тоже, но не точно. Мне давно нужно очки поменять.

— Соломоновна! Прекрати! — я попыталась отобрать у нее очки.

— Таки что? — она быстро спрятала очки за спину. — Ты шо на базар ходишь с закрытыми глазами? Я ж должна видеть заранее тазобедренную композицию и причину.

— Причину чего?

— Еще не знаю. То ли для радости, то ли для грусти, если там у него всё похоже на мою жизнь, — Соломонова снова приложила очки к глазам и прищурилась. — Шобы мне потом не пришлось плакать и самой себе говорить: «Виолетта, полюби его сзади, спереди и привыкнешь!» — в ее сумочке зазвонил телефон.

Она озабоченно взглянула на экран.

— Всё, коктейль отменяется. Генерал уже занял боевую позицию и роет землю копытом, — она чмокнула меня в щеку. — Побежала. Шкильда, не теряйся тут! Шобы завтра доложила об успехах на личном фронте, потому что приличных мущинок тут даже больше, чем карманников на Дерибасовской, — она убежала.

Мамикон как раз подошел ко мне, держа в руках три высоких бокала с коктейлями.

— А где эта то ли девочка, то ли виденье, целую ее мысли? — огорчился он, оглядываясь по сторонам.

— Убежала. Она у нас нарасхват, — улыбнулась я.

Но улыбка быстро сползла с моего лица. Потому что в зал зашла Адель, держа под руку моего Диму.

Адель шла по залу, непрерывно здороваясь и раздавая воздушные поцелуи. Ее обнимали, шуточно кланялись ей, наперебой предлагали коктейли и шумно радовались встрече. Дима явно был не в своей тарелке. Он набычился, цапнул с подноса пробегающего мимо официанта коктейль, спрятал лицо в бокале и неловко косолапил, идя за своей любовницей.

Зато Адель чувствовала себя, как рыба в воде. Вернее, как золотая рыбка в дорогом аквариуме среди себе подобных. Она была одета в золотистое платье, состоящее из мелких, едва заметных глазу чешуек. Волосы шелковой волной струились по плечам. Макияж был золотистым в тон платью. А в руках она держала удивительную сумочку, которую не пропускала ни одна женщина в зале. Ее рвали из рук Адель, восхищались и умирали от зависти. Сумочка была сделана в виде белого ведерка с шампанским, наполненного искрящимся льдом и с золотой монограммой под дужками. Эта сумочка сияла, как ее хозяйка.

— Нет, ну ты видела эту стерву? Эта сумочка из лимитированной коллекции модного дома «Москино»! — прошипели за мой спиной.

Я обернулась и увидела двух заклятых подруг: бывшую балерину Проволочкову и дочку советского номенклатурщика, а ныне скандального блогера Есению Сорчак, которая и назвала Адель стервой.

— И не говори! — почти плача, прошептала балерина, глотнув коктейля, — я из-за этой сумочки целую ночь не спала. Ждала, когда откроют предзаказ. И что ты думаешь? Отошла всего на полчаса ванну принять. Возвращаюсь, а ее уже раскупили. Ни одной не осталось! И это за четыреста тысяч рублей!

У меня земля поплыла из-под ног. Почти полмиллиона за сумочку! Картины можно было уже прикрыть черной тканью. Никто бы и не заметил. Главным экспонатом этой выставки была Адель. Но Диму она зачем притащила? И что мне делать с ним? Если он сейчас меня заметит здесь, то закатит скандал при всех. Он ведь не знает, что я устроилась на работу. Я, конечно, буду вынуждена ему сказать. При том, что он уходит утром, а возвращается вечером, все равно может случиться так, что днем он приедет домой, а меня нет. И вообще скрыть такое не удастся. Но не здесь же мне с ним разговаривать! Почему мне так не везет? В первый рабочий день сразу вляпаться в неприятности!

Пользуясь тем, что все внимание было приковано к этой золотой рыбке, я тихо отошла в угол и спряталась за рослыми официантами, которые столпились возле столика, потому что Платон вышел на середину зала, чтобы толкнуть речь.

Зал взорвался аплодисментами. Платон улыбнулся, переждал, пока овации стихнут и начал перечислять всех тех, кто помогал устроить выставку. Страховщиков, фирмы по обеспечению безопасности и, конечно, меня, как помощницу. Услышав свое имя, я втянула голову в плечи. Боже, только не это! Дима меня сейчас увидит!

Я попыталась выскользнуть в заднюю дверь, от которой было два шага до туалета, но было поздно.

— Дамы и господа, искупаем в овациях мою прекрасную помощницу Наденьку, — Платон вытянул руку, подзывая меня.

Пришлось подойти к нему. Теперь уже ко мне были прикованы все взгляды. Но самое ужасное, что на меня, широко открыв рот, смотрел Дима. Адель почему-то не удивилась. Она подошла, взяла меня под руку и улыбнулась:

— А мы уже знакомы! Вы — умница! Экспозиция прекрасна! Даже я не смогла бы лучше расположить работы так, чтобы они не перебивали друг друга по смыслу и контрасту. Браво! — она захлопала в ладоши и вдруг чмокнула меня в щеку.

И только в этот момент я рассмотрела, что под сверкающим макияжем ее лицо покрывает мертвенная бледность. А под глазами и толстым слоем консилера прячутся припухлости, как будто она проплакала всю ночь. Даже ее изящный и точеный нос немного припух.

Дима ей уже устроил что-то? Или это с ним не связано? Додумать я не успела. Платон передал слово Мамикону. Адель пошла к нему. Внимание гостей переключилось на Мамикона и этим незамедлительно воспользовался Дима. Он схватил меня под руку, оттащил в угол и прошипел:

— Ты чё исполняешь? Какая помощница? С кем ребенок вообще?

— Успокойся, пожалуйста, Дима. Здесь люди кругом. Тебе не видно?

— Не видно писю в холодной воде. Я тя спрашиваю: ребенок с кем? И что ты здесь делаешь вся полуголая?

— Почему полуголая? Этому платью сто лет в обед. Тебе оно нравится.

— Нравится, когда ты мужем рядом в нем идешь. А не когда шастаешь по выставкам вечером одна с задницей в облипку, коленками тут светишь в черных колготах.

— Отвечаю по порядку, — я выдернула руку и Дима вынужден был ее выпустить, потому что два рослых охранника в одинаковых черных костюмах и с наушниками внимательно посмотрели на него и подошли поближе. — Советую тебе не бузить, Дима. Видишь охрану? Они тебя мигом вытолкают, если ты попытаешься устроить здесь разборки. Слишком много денег вложено в эту выставку, чтобы ты мог ее испортить только потому, что тебе так хочется. Я здесь работаю. У меня первый рабочий день. Ну не успела я тебе рассказать. Извини! Слишком быстро все это закрутилось.

— Чё ты сказала? — у него аж голос сел.

Он наклонился ко мне и повернулся боком, подставляя ухо, словно не веря тому, что услышал.

— Ты чё такая дерзкая? Повторяю вопрос: какая на фиг работа?

— Моя новая работа, Дима. Я устроилась помощницей владельцев галереи.

— Сразу у двоих? И в чем ты им помогаешь? Ты ж в искусстве ни черта не сечешь! Ты кому сейчас впариваешь, а? И, главное, я чета не понял: ты чего так оборзела, Надюха?

— Я не оборзела. Решила выйти на работу, потому что меня пригласили.

— Ага, — кивнул он. — И как приглашали? Вот так? — он щёлкнул пальцами в районе бедер и повертел ими. — Этот чурка, — он показал на Мамикона, — тебя лично пригласил? Сколько раз? И где? А второй мурзилка тоже? Они хоть по очереди или сразу оба?

— Перестань, пожалуйста! Я тебе дома все объясню. Совсем необязательно говорить мне гадости! Успокойся, прошу тебя! Все не так, как тебе кажется.

— Это гадости? Ах ты… — он побледнел и с трудом сдержался, глядя на охранников, которые с каменными лицами не сводили с него глаз. — Еще строит из себя целку! Гадости ей говорят, шалашовка! Значит так, сейчас взяла руки в ноги и метнулась домой. Быстро я сказал! А дома поговорим. Распустил я тебя совсем, Надюха. Потому что некогда мне. Вкалываю плотняком, как папа Карло. А ты, значит, вот как меня благодаришь. Позоришь мужа! Делаешь из меня гондураса, который даже не знает, где его благоверная по вечерам шарится. Ладно, соберу тебя обратно. Пошла домой!

Я закусила губу, чтобы не заплакать. Пашет он. Вижу, как он пашет. Мне так хотелось сказать ему, что всё знаю! И будь, что будет! Но я сдержалась. Нельзя, Надя, нельзя. Дима попытался зажать меня в углу, но я выскользнула и юркнула в заднюю дверь, сразу за которой был женский туалет. Захлопнув дверь, я всхлипнула и закрыла рот руками, чтобы не зарыдать во весь голос. Прислушалась: не идет ли за мной Дима? Вроде тихо. За спиной послышался тяжелый вздох. Я обернулась.

Возле раковины, тяжело опираясь на нее, стояла Адель. Из крана лилась вода. Адель наклонилась вперед. Ее длинные волосы скрыли лицо. Меня она не видела. Я хотела была тихо дать задний ход и незаметно уйти. Но не смогла.

Мне было больно находиться рядом с ней. Но одновременно неудержимо тянуло к ней. Странный какой-то мазохизм. В этой девушке была часть Димы. Та его часть, которую я давно не видела. Страсть, нежность, любовь, желание. И на миг мне показалось, что эта теплая аура окутала и меня. Но потом снова обожгло холодом. Если бы я его не любила, было бы легче. Лучше даже возненавидеть. Особенно после сегодняшней его выходки. Но внутри меня все еще жила память о том, прежнем Диме. Боже, ну что со мной не так?

Дима сейчас вел себя отвратительно. Меня тошнило от него. Но здесь, в тишине туалета внутри вдруг затеплилась надежда: а вдруг муж увидит, что его любовница хуже меня? Чудеса ведь случаются иногда. А мне сейчас необходимо чудо. Чтобы Дима обжегся об эту холодную красавицу, потому что ожог холодом еще хуже, чем ожог огнем. Чтобы он понял, что я — тепло и жизнь. Я — уютный дом. Я — его судьба. Иначе зачем же мы поженились? Зачем он лазил ко мне в окно до свадьбы? Зачем ночью будил и целовал?

Как-то притащил целую миску черешни. Тогда черешня ни у кого не уродилась. Градом побило. А у его дома черешня росла вплотную к крыше. И вот он мне принёс эту черешню, разбудил ночью, накормил сладкими ягодами и стал целовать. До сих пор помню это ощущение пронзительного черешневого счастья. Тогда казалось, что так будет всегда.

Адель внезапно подняла голову и повернулась. Ее лицо было заплакано. Тушь размазалась под глазами. Золотая рыбка больше не сияла. Передо мной стояла очень красивая, очень печальная и страшно уставшая женщина. Несколько минут она молчала, рассматривая мое заплаканное лицо, и тихо произнесла:

— Сегодня не наш с тобой день. Без обид, но Платон на таких, как ты, никогда не западал. Я сначала приняла тебя за простушку, но теперь понимаю, что Платон в тебе нашел. Есть в тебе что-то, а что именно пока не понимаю.

Я растерялась от ее откровенности и осторожно ответила:

— Это просто работа.

— Да ладно, — улыбнулась Адель. — Я не ревную. Наоборот, рада, что он себе кого-то нашел. Правда. А ты в мой ресторан просто так пришла или посмотреть на меня?

Она не пыталась играть и врать, и это окончательно сбило меня с толку. Я молчала, не зная, что ответить.

— Обменялись мы с тобой, — она взяла бумажное полотенце и осторожно промокнула разводы туши под глазами.

— Я ни с кем ничем не менялась. Дима — мой муж.

— Хочешь мне глаза выцарапать? — спокойно и даже как-то буднично осведомилась Адель.

— Нет, просто не понимаю… ну зачем он тебе? Ты же такая… такая… вся сияешь! Любой мужчина будет счастлив оказаться рядом. Тем более, здесь его найти не проблема. Сплошной список «Форбс» вокруг. А у нас с Димой больной сын. Ему нужен отец.

— Всем нужен отец, — вдруг помрачнела Адель.