14 глава. Правило номер восемь: ищи того, кто защитит твоего ребенка
Серёжа на Мамикона отреагировал плохо. Я зашла в школу забрать его. И пока сыночек одевался, бодро сообщила ему, что у нас сейчас будет приключение. Какое не знаю, это сюрприз. Но мы куда-то полетим на самолете, потому что мой босс хочет нас порадовать.
Сережа сначала оживился и спросил:
— Твой босс? Платон в смысле?
— Нет, милый. Его зовут Мамикон. У меня два босса, потому что у галереи два владельца.
Сыночек внимательно меня выслушал и коротко ответил:
— Не хочу.
Я растерялась. Сережа никогда не возражал мне открыто. Всегда был очень послушным. Не понимаю: что на него нашло? Времени на выяснение не было. Возле школы ждал Мамикон. И я взмолилась:
— Помнишь, ты хотел мне нарисовать плащ Чудо-женщины, которая может все? Нарисуй его сейчас, сыночек. Мне очень нужна твоя помощь и защита.
— О чем ты, мам? — Сережа удивленно замер, глядя на меня.
— Милый, ты уже взрослый и многое понимаешь. У меня с папой не все хорошо. И сейчас в моей жизни появились друзья, в помощи которых я очень нуждаюсь.
— Платон? — спросил он и в его голосе явно прозвучала надежда.
— И не только он. Я потом тебе все расскажу, обещаю. А сейчас, пожалуйста будь со мной. Мне очень нужно, чтобы ты стал моим защитником. Просто поехал со мной, не спорил, не капризничал и провел день с человеком, который ждет нас снаружи. Я не прошу тебя любезничать с ним. Только прошу поехать и не спорить. Ладно?
— Мам, я тебя всегда буду защищать — он обнял меня. — Ты только не волнуйся. Я знаю, что у вас с ним все плохо. Я буду делать все, что скажешь, если тебе нужно.
У меня даже слезы навернулись на глаза. Я обняла его двумя руками и расцеловала в обе щеки.
— Сыночек мой, спасибо! Теперь ты мой защитник! Ты мой супергерой, как Бэтмен. Хотя нет, ты лучше. Ты — Ведьмак!
Сережа прижался ко мне всем телом и прошептал:
— Я больше не боюсь смотреть в глаза чудовищам. И ты не бойся! Ты ведь не одна. У тебя есть я.
Когда он успел вырасти, мой сыночек? Нет, не сыночек, мой взрослый, умный и смелый сын. Мой решительный мужичок. Он обнял меня так крепко и сказал это всё так решительно, что я вдруг успокоилась. Впервые в жизни я, действительно, почувствовала, что больше не одна. Что у меня есть защита. На душе потеплело. Мы с моим сыном оба заглянули в глаза чудовищам. Чего нам теперь бояться? Мы ведь вместе. Будет сложно. Будет больно. Но мы справимся, я это точно знаю.
Мамикон вышел из машины навстречу нам и протянул руку Сереже:
— Дядя Мамикон.
— А по отчеству? Дядя — это для маленьких, — Сережа не пожал ему руку.
Я поднялась на цыпочки и прошептала на ухо Мамикону:
— Он никому не пожимает руку. Не любит чужих прикосновений.
Мамикон кивнул и спрятал руку в карман.
— Мамикон Ованесович, — очень серьёзно ответил он, но было видно, что он с трудом сдерживает смех.
— Сергей Дмитриевич, — представился мой сын и добавил: — Вы позволите? — он кивнул на машину.
У Мамикона отвисла челюсть. У меня тоже. Ребенок на моих глазах стремительно изменился буквально в течение нескольких дней. Как я этого не заметила? Когда это произошло? Хотя… понимаю, когда. Он зашел в дом Платона ребенком, а вышел взрослым человеком. Не знаю, как это называется в психологии И думать не хочу. Но понимаю Сережу. Мы оба вышли из дома Платона другими людьми. Словно это какой-то сказочный замок, где дарят волшебную силу. А еще — как тогда сказал Платон — мы научились не бояться смотреть в глаза своим страхам.
Только сейчас я поняла, что на самом деле сделал Платон. Он разговорил Сережу. Он заставил его поверить в себя. Сначала бокс, самозащита, потом рисунки. Он показал, что внутри моего сына есть физическая сила, несмотря на увечье.
Это звучит ужасно, но Сережа поверил в себя, когда ударил Диму и спас меня. А еще он поверил в собственный талант художника. Спокойно и буднично Платон указал ему на ошибки в стиле рисунка. Фактически, он один сделал то, чего не смогли сделать врачи и я: он разбудил моего сына.
Может быть, такой невероятный терапевтический эффект проявился потому, что Платон разговаривал с Сережей, как со взрослым, очень уважительно.
Для больных людей это особенно важно. Люди обращаются с ними или с жалостью, или с пренебрежением. Их не воспринимают всерьез. Они — обуза, они — фрики, потому что не похожи на других. Никто не знает, чего от них ждать. Ничего хорошего — это точно.
Калеку можно толкнуть плечом. Он не сможет ответить. Дети в школе Сережи часто так поступают. Просто убирают его с дороги, как досадную помеху, когда на перемене куда-то бегут. Потому что он ходит медленно и никогда не бегает. Взрослые уже умнее. Они обходят калек стороной, глядя на них или с пренебрежением, или со страхом. Кому-то просто неприятно видеть их, как живое напоминание, что такое может случиться с каждым.
Как, например, случай с сестрой известной модели Водяновой. Младшая сестра Водяновой — инвалид. Ее выгнали с террасы кафе, где она сидела с мамой. Потому что посетителям неприятно было пить кофе, глядя на нее, и думать, что и они могут быть такими же. А кто-то рад, что рядом слабые люди, на которых можно выместить раздражение и злость. Есть, конечно, и такие, кому жалко их. И они подчёркнуто любезны и радостны, когда общаются с инвалидами.
Платон отреагировал на моего сына так, как на обычного человека. Словно не видел его изъянов. И Сережа, вечно настороженный Сережа, давно закрывшийся от всего мира, вдруг понял, что в этом самом ненавистном ему мире есть люди, которые считают его равным себе. И не просто люди, а взрослые, состоявшиеся, художники, понимающие, что чувствует мой сын.
А что для Платона сделала я? Наорала, когда он попросил меня отказаться от поездки с Мамиконом. Он мог тоже на меня наорать. Но он ушел в кабинет и хлопнул дверью. Он не воспользовался своим положением босса. Не грохнул ладонью по столу. Не уволил меня. Он просто обиделся и ушел. А если бы на его месте был Дима? Даже страшно представить себе, что бы он сделал!
Значит, получается, что я, как мой муж, понимаю только язык силы? Тогда чем я лучше Димы? Какое имею право его осуждать? Дура я. Просто дура! Нужно было рассказать Платону, что Мамикон меня шантажирует фотографиями. Но с другой стороны, тогда Платон должен был отреагировать жестко. Я бы их поссорила. И грубо вмешалась бы в его жизнь. Это минимум. А максимум, черт его знает, какая каша заварилась бы тогда.
Нет, так нельзя! Нужно самой выкручиваться. Платон и так сделал для меня больше, чем все остальные вместе взятые: он помог моему ребёнку. И явно собирается помогать и дальше. И Мамикон тоже зашел с козырей. Он не сказал, что повезёт обедать только меня. Он подбирается к Сереже, а через него ко мне. Это ясно. Значит, мне в этой ситуации нужно выбрать того, кто лучше защитит меня и Сережу. Вот такой мерзкий, но очень реалистичный расклад.
— Наденька, вы не хотите сесть в машину? — Мамикон мягко, но решительно вернул меня в реальность, отрывая от размышлений. — Холодно очень. Я совсем замёрз, хотя и без красных мокасин, — он поднял ногу в черных замшевых мокасинах. — Сегодня выбрал черные. И даже без золотых пряжек. Армянская диаспора меня не поймет. Но боюсь, что из-за красных мокасин самолёт не взлетит, — пожаловался он. — Пилоты помрут от зависти.
Я улыбнулась и села в черный «Бентли». Мамикон тронул машину с места. И вдруг я заметила, что за нами неотрывно следует черный «Гелендваген». Я обернулась, пытаясь разглядеть, кто за рулем. Это очень неприятно, когда за тобой следят.
— Не волнуйтесь, Наденька. Это мои племянники, — улыбнулся Мамикон.
— Они тоже с нами полетят?
— А куда без них? — вздохнул он. — Скучают без дяди Мамикона.
— А куда мы летим? — поинтересовалась я, когда мы прибыли в аэропорт.
— Это секрет, — загадочно ответил Мамикон. — Но обещаю: будет кайф. Кайфуем. Сегодня мы с тобой кайфуем, — пропел он, паркуя машину на стоянке аэропорта.
Мы сидели на террасе ресторана, который принадлежал другу Мамикона. Набережная Сочи была почти пустынной. И хотя терраса, щедро украшенная тропическими растениями, была застеклена, даже здесь чувствовался запах моря. Оно плескалось в нескольких шагах от нас.
Огромный стол был заставлен многочисленными деликатесами. А официанты всё несли и несли полные подносы.
— Вы ничего не едите, Надя, — Мамикон расстроенно поцокал языком.
— Больше не могу, простите. Сейчас лопну, — я закрыла рукой тарелку, потому что официант пытался положить на нее очередной шашлык.
— А вы, Сергей Дмитриевич? — уважительно спросил Мамикон Сережу.
Сынок только молча показал на живот и закрыл глаза.
— Сергей Дмитриевич, — вкрадчиво начал Мамикон с очень серьезным лицом, — желаете сами заказать десерт? Или полагаетесь на мой вкус?
— Полагаюсь, — коротко ответил Сережа.
Он разговаривал с Мамиконом очень вежливо. Но в глаза не смотрел. Ни разу не взглянул в его лицо и все время опускал голову, изучая собственные ботинки.
— Вот и хорошо, — Мамикон довольно потер руки. — Сейчас сладкого поедим, фрукты-шмукты, витамины. Неси всё, что есть на десерт, — коротко приказал он официанту.
— Совсэм? — уточнил высокий брюнет в черном фартуке и ярко-красной жилетке.
— Совсэм всё, — подтвердил Мамикон.
После обеда мы погуляли возле моря. А потом сели в машину, которую раздобыли «племянники» Мамикона, и поехали в дельфинарий. Здесь Сережа оживился. Он с восторгом смотрел представление. А когда оно закончилось, и шоу-арена опустела, «племянники» Мамикона закрыли зал на замок.
— Что происходит? — забеспокоилась я.
Потому что это было очень неприятно и странно.
— Ничего, — пожал плечами Мамикон. — Я закрыл шоу-арену только для нас.
Из маленькой боковой двери вышли два дрессировщика в одинаковых черных гидрокостюмах. Они еще не успели обсохнуть после представления. Их волосы и лица блестели от воды. Один из них держал в руках маленький черный гидрокостюм. Он подошел к нам и протянул костюм Сереже:
— Хочешь поплавать с дельфинами?
— А можно? — Сережа поднялся со скамьи трибуны и вопросительно посмотрел на меня.
Я молча кивнула.
— Нужно, — улыбнулся Мамикон. — Идите, Сергей Дмитриевич. Нехорошо заставлять дельфинов ждать.
Глаза Сережи загорелись от восторга. Он скинул одежду, с помощью дрессировщиков надел гидрокостюм и плюхнулся в бассейн. Два дельфина немедленно подплыли к нему. Мой сыночек обхватил их широко раскинутыми руками и радостно, заливисто засмеялся.
— Мам, смотри, мам! — крикнул он.
Сейчас он был похож на ребёнка своего возраста. Я улыбнулась и помахала ему рукой. Хотя улыбаться мне не хотелось совершенно. Потому что Мамикон накрыл мою руку ладонью. Я ждала этого момента все время: в ресторане, в самолете. Но когда он наступил, невольно вздрогнула. Мамикон все время тихо и ненавязчиво прикасался ко мне, когда Сережа не видел. Не лапал, нет. Он помогал мне выйти из машины и подняться по трапу. Галантно открывал двери. Это вежливость. Вести себя он умеет. Но каждое его мимолетное прикосновение вызывало у меня судорогу отвращения. Не думала, что это будет так тяжело.
А еще именно здесь, в Сочи, я поняла главное: мне хочется, чтобы рядом был Платон вместо Мамикона. Хочется, чтобы Платон незаметно прикасался ко мне. Хочется смотреть, как он хмурит брови, рассматривая рисунки Сережи.
Почему же я не понимала этого раньше? Наверное, потому что все познается в сравнении. Так сказал кто-то очень мудрый и очень сильно избитый жизнью. Еще несколько дней назад я волновалась, что не смогу пережить близость с Платоном, когда он потребует плату за помощь. А потом оказалось, что никакой платы не будет. И, главное, что я хотела бы ему платить. Меня к нему тянет. Физически, морально, душевно — да как угодно. А от Мамикона меня воротит.
Мамикон, видимо, почувствовал, как я вздрогнула, и убрал руку.
— Нам с тобой будет сложно, вижу. Но ничего, девочка, ты ко мне привыкнешь. Потому что я очень терпеливый. Спешить не буду. Подожду, когда ты оттаешь, льдинка. Стерпится-слюбится. Если есть ребенок, нужно думать только о нем.
— Откуда вы знаете? Вы ведь не женаты и у вас нет детей.
— Кто сказал? — удивленно поднял бровь Мамикон. — Я сказал тебе, что не женат и никогда не был. Это правда.
— Вы сказали, что у каждого одиночества своя история, — напомнила я.
— Сказал, ну и что? Это правда. У моего одиночества история простая. Всем женщинам нужна защита. Поэтому я не женился. Никогда не мог довериться женщине. Все хотели мои деньги. Это нормально. А я хочу такую, которой деньги не важны. Единственная такая — это ты, Наденька.
— Но мне и другое важно, — осторожно сказала я. — Вы… вы…
— Ну смелее. Что я? — он улыбался, но взгляд был настороженным.
— Вы мне не нравитесь, Мамикон. Простите за откровенность.
— Чисто физически? — уточнил он.
— Да.
— Ааа… ну это я и так знаю, — спокойно ответил он. — Поэтому и говорю, что спешить не будем.
— Значит, вы хотите мне верить, а сами шантажируете?
— Да ладно тебе. Шантаж-шмантаж. Хотел бы показать фото твоему мужу, показал бы сразу. Он бы тебя выгнал, я бы тебя забрал. И все.
— Что? — я не поверила своим ушам. — Что значит: забрал?
— Тебе показать? Я мог бы, но рядом твой сын. А это неудобно. Но если вкратце, то вот так, — Мамикон обнял себя двумя руками и покачался из стороны в сторону. — На коня бы забросил и увез. Ты бы брыкалась, кусалась, и ничего бы тебе не помогло! — он рассмеялся.
— Не смешно, — сухо сказала я. — Совсем не смешно. И вы не ответили на мой вопрос. Вы не могли бы выключить на минуту дядю Мамикона и поговорить серьезно?
— Ладно, — он примирительно поднял ладони вверх. — А как я еще мог заставить тебя поехать со мной?
— Не так.
— Именно так! Я хочу показать тебе свои возможности. И то, что могу поладить с твоим сыном. У меня своих двое. Мальчик и девочка. Оба взрослые уже. Сыну двадцать, дочке восемнадцать. Они от разных женщин. Причем обе женщины замужем. Дети даже не знают, кто их настоящий отец. Я для них добрый дядя Мамикон, который покупает тачки, квартиры и решает все проблемы. Мне не важно, чтобы они знали. Мне не нужна их благодарность. Важно знать, что у них счастливая жизнь. Когда они сами станут родителями, я им расскажу. Мы так договорились с их мамами и с мужьями тоже. Я и мужьям помогаю.
Мужьям он помогает? Неприятная мысль внезапно пришла мне в голову.
— Значит, вы стали партнером Димы, чтобы подобраться ко мне?
— Да, — спокойно ответил он. — Мне чайки с моря накричали, что у твоего мужа проблемы с бизнесом. Я помог. Так Дима будет доволен. Ты будешь довольна. Ребёнку будет хорошо. Ты получишь хорошую жизнь. А я…
— Что вы?
— А я получаю тебя, девочка. Мне нужна такая, которой это все не важно, Тогда я ей дам даже больше, чем нужно. По-другому не умею.
— Я не смогу. Правда, не смогу. Поймите меня, Мамикон.
— Я понимаю другое. То, чего не понимаешь ты. Твой муж тебе давно изменяет.
— Откуда вы…
— Я же сказал, что люблю знать обо всем, что происходит с людьми, которые мне интересны. Ты невнимательно слушаешь меня, девочка. Муж тебя обманывает. Знаешь, какое самое главное правило для обманутой женщины? Найти мужчину, который обеспечит счастливую жизнь твоему ребёнку. А то, что я тебе не нравлюсь, это пройдёт. Когда ты увидишь счастье в глазах сына, а ты его увидишь — клянусь тебе всем святым! То сразу захочешь быть с дядей Мамиконом.
Я молча отвернулась, глядя на воду.
— Ну или я потушу солнце, — он снова вернулся к своей дурашливой манере разговора. — И люну тоже. И звезды — маму их я зажигал! Связи найду.
— Где? — не поняла я и повернулась к нему.
— Во вселенной, — пожал плечами он. — Ты что думаешь: там, в галактике нет армян? Обязательно есть Ваган, который по-братски знает Армена, который по-братски знаком с Араратом, у которого брат — друг самого большого брата там, наверху, который эти звезды вертел на шампуре, — он поднял голову, рассматривая потолок шоу-арены. — Что им там солнце выключить? Пара пустяков. Мы как-то тетю Ануш уговорили на грузинскую свадьбу пойти. Вот это, я тебе скажу, было трудно. А галактика-шмалактика — это как два люля завернуть.
Я улыбнулась из вежливости. Хотя сейчас меня бы не рассмешили все комики мира.
Платон
Платон смотрел в открытый файл, не понимая, что там написано. В этот самый момент Надя была с Мамиконом. Его хрупкая серебряная Надя. С этим хищным торгашом. Его Надя. Не с ним. С другим. Платон невидящим взглядом окинул стол, вскочил и с яростью снес на пол все, что там лежало. Фарфоровая чашка с редкой росписью, очень дорогой подарок одного из европейских арт-дилеров, тихо звякнула, разбиваясь на мелкие осколки.
К черту фарфор! Вся жизнь сейчас разбивается на куски. С таким трудом склеенная заново и такая хрупкая нормальная жизнь. Платон пошел в туалет, открыл кран и плеснул в лицо холодной водой. Сорвал бумажное полотенце с подставки, начал вытирать лицо и вдруг замер, рассматривая себя в зеркале.
Оттуда на него смотрел неудачник. Лох, у которого каждый раз забирают любимую женщину. А вместе с ней желание жить. Любимую женщину. Ты признался сам себе, Платон. Ты сказал это мысленно, но это уже победа.
— Любимую женщину, — тихо произнес он.
Не музу, не натурщицу, не помощницу.
— Любимую… женщину… — еще раз прошептал Платон и улыбнулся.
Приятно не врать самому себе! Но как же это случилось? Когда? Почему? Надя не в его вкусе. С ней сложно говорить об искусстве. Она умная, да, но образования не хватает. А для него это всегда было очень важно: жить одним делом, быть на одной волне, играть словами, обсуждая художников, скульпторов, писателей. Перебрасываться цитатами из книг и монографий по искусству, сидя вечером за ужином. Чтобы любимая женщина понимала, почему он никогда не покупает «Кока-колу» в баночках. Так как ненавидит Энди Уорхола, а баночки «Кока-колы» нарисованы на его самой знаменитой картине.
Поэтому он так прикипел сердцем к Адель. Торопясь на их первое свидание, Платон не успел купить цветы. Напротив ресторана, в котором он заказал столик, располагался цветочный магазин. Платон предложил Адель самой выбрать цветы. Тогда ее еще звали Клавой. Но он забыл об этом, едва они зашли в магазин.
— Заодно и узнаю ваши вкусы. Я цветы не люблю. Разве что подсолнухи, — Платон галантно открыл дверь магазина, пропуская Адель вперед.
— Ван Гог? — она задумчиво погладила подсолнухи в плетеной вазе. — Слишком буйный цвет. Как сырое мясо: сочно, но не аппетитно.
Она обошла магазин, задумчиво рассматривая цветы. Остановилась возле разноцветных астр и заявила:
— Бельгийский живописец Жан-Батист Роби обожал писать астры. Он очень популярен у рекламщиков. Но форма… — она смешно сморщила нос.
— А что не так с формой? — заволновалась продавец. — Цветы отборные.
— Вы правы, они прекрасны. Мы о другом, — Платон подавил улыбку.
Адель подняла бровь и продолжила размышлять вслух, не обращая ни малейшего внимания на продавца:
— Форма размытая, а я не люблю, когда эмоции содержания портят контур, — она подошла к розам и понюхала бутоны. — Девушка, — обратилась она к продавцу, — пожалуйста, соедините розы и полевые цветы в одном букете.
— Но…. так нельзя… — растерялась та. — Это не сочетается.
— Расскажите это Пабло Пикассо, — улыбнулась Адель.
— В поздний период творчества Пикассо обожал огрублять и упрощать очертания предметов. Но в раннем творчестве форма идеальна. Простота полевых цветов подчеркивает изысканность контура розы.
В этот момент Платон понял, что нашел свою женщину. С Надей такого не будет. Но почему-то это вдруг стало неважным. Что в ней такого особенного? Она, кстати, и не во вкусе Мамикона. Он любит ярких женщин с пышными формами. Но Платон видел, что его партнер явно запал на Надю.
Так всегда с феями. Настоящее волшебство невидимо. Серебристые крылья, даже поникшие, все равно будоражат мужские сердца. Есть в ней какая-то трогательность и настоящесть. Глупое слово, которого нет в русском языке. Но именно оно лучше всего характеризует Надю: настоящесть. Нет в ней ни капли притворства — как вообще такое может быть у женщины? Ни малейшей позы. Она вся, как на ладони. И в то же время величайшая загадка. Как Мона Лиза великого Леонардо: простота настолько загадочна, что до сих пор никто не может понять, почему от этого лица невозможно оторвать взгляд.
Платон вернулся в свой кабинет, сел за стол, взял телефон и позвонил Мамикону.
— Когда ты возвращаешься в Москву, Мамик?
— Не знаю. Скорее всего, завтра утром.
Платон сжал зубы. Если утром, значит, обед плавно перетечет в ужин. И то, что там ребёнок, Мамикона не остановит. Конечно, при Сергее Мамикон себе ничего не позволит. Платон точно знал, что, несмотря на свободолюбивую натуру и полное пренебрежение законами, один из этих самых законов Мамикон соблюдал свято: моральный кодекс кавказца. А для кавказца неслыханной дерзостью считается приставать к женщине при ее ребенке. Но ребёнка легко обмануть. Отвлечь, отправить куда-то, хотя бы спать. Так как Сергей, наверняка, устанет от прогулки, и его потянет в сон. И тогда… Платон взял со стола карандаш и сломал на три части.
— Ты должен вернуться сегодня, Мамик. Прямо сейчас.
— Вай, что за спешка? Слушай…
— Сейчас, Мамикон. Через неделю торги в Венеции. Ты же понимаешь, что именно там я буду отстирывать твои бабки. Или тебе это уже не так важно?
— Что ты! Еще как важно, дорогой!
— Тогда определись: или бизнес, или удовольствия. У меня каждая минута на счету. Нужно закончить кое-что архиважное. Приедешь — покажу.
— Ладно-ладно, уговорил. Вечером буду.
— Приезжай ко мне домой, — Платон, не прощаясь, оборвал разговор.
Платон едва дожил до вечера. Пытался заниматься делами, но ничего не получалось. В такой ситуации работать бесполезно. Вреда больше, чем пользы. Он приехал домой, взял любимую джезву, чтобы сварить кофе. Вспомнил, как Надя спорила с ним, и улыбнулся. Открыл ящик, взял оттуда ложку, которую она держала в руках, и зажал в ладонях. Предметы очень сильно впитывают личную энергетику. Те, кто это понимают, платят миллионы за возможность подержать в руках пустяк, мелочь, которая принадлежала их кумиру. А те, кто не знают этого, крутят пальцем у виска, считая коллекционеров просто психами. Им, обывателям, неведомо, что в этом чёртовом мире осталось очень мало магии. Поэтому так важно хранить ее крохи. Хранить и передавать друг другу, сколько бы это ни стоило.
Платон сварил кофе, вышел в гостиную, сел в кресло и приготовился ждать.
Мамикон приехал вечером, как и обещал. Естественно, в сопровождении «племянников», которых немедленно сплавил:
— Пойдите, дети, в снежки поиграйте возле дома. Слепите бабу снежную. Снежную — я сказал, а не голую. Ван-гог-джан, у тебя морковка есть? Детям для снеговика.
— У меня для тебя есть морковка. Пойдем со мной, — Платон повел его в мастерскую.
— Звучит как-то нехорошо, вай! Я боюс! — Мамикон округлил глаза.
Платон молча сорвал ткань с холста, прикрывавшего картину. Мамикон замер, открыв рот.