15 глава. Позднее прозрение

— Это же… это… — шепотом произнёс Мамикон.

— Она самая, — кивнул Платон.

— Но только…

— Да, в другой цветовой гамме, — согласился Платон.

— Но как ты это всё… не понимаю. Слушай, дорогой, ну ты гений! Правда!

— Гений, говоришь? — задумчиво протянул Платон. — Нет здесь ничего гениального. Обычный профессионализм. А еще желание выполнять обещания. Жаль, что у тебя, Мамик, этого желания нет.

— Обижаешь ты меня, дорогой! Сильно обижаешь, — покачал головой Мамикон.

— Я ведь тебя просил: оставь Надю в покое. Она для дела мне нужна. А ты ее отвлекаешь. И меня отвлекаешь, — раздраженно заявил Платон.

Мамикон сел в кресло, положил ногу на ногу, облокотился на спинку и хлопнул себя по коленям.

— За мальчика меня держишь? А, Платон-джан? Или за дурачка? Решил таким путем у меня девочку забрать? Дела-шмела. Она здесь при чем к нашим делам?

— А при том, что работа еще не окончена. И мне нужна спокойная Надя, чтобы эту работу завершить. А ты и ее нервируешь, и меня. Под ногами крутишься. Нехорошо, Мамикон-джан. Совсем нехорошо, — Платон взял стул, сел напротив Мамикона и оперся руками о колени. — Скажи мне, Мамик, зачем она тебе?

Мамикон открыл рот, чтобы ответить. Но Платон поднял руку, призывая его к молчанию.

— Хочешь я тебе расскажу зачем?

— А ну-ка, послушаю, — улыбнулся Мамикон.

— Давно хотел тебе это сказать. Да все недосуг было. И обижать не хотел. А теперь скажу. Тебе нужно все, что есть у меня, да? Ты и к Адель подкатывал. А теперь к Наде. Я знаю твой самый большой секрет, Мамик. Ты умеешь делать деньги. Ты нюхом их чуешь, как собака. А вот женщин ты никогда не умел выбирать. Поэтому бегаешь за чужими.

— Осторожнее на поворотах, Платон, — Мамикон встал. — Тебя заносит, как на сочинском серпантине.

— Ты и бизнесы так же покупаешь: по дешевке, когда у кого-то проблемы, — продолжил Платон, не обращая ни малейшего внимания на то, как побледнел Мамикон.

Как он сжал кулаки и отошел к окну, пытаясь справиться с гневом.

— Вкладываешься, якобы помогаешь человечку, а потом качаешь с него в три раза больше, чем нужно. И что примечательно: реально считаешь себя спасителем.

— А без меня ты бы смог галерею открыть? — поинтересовался Мамикон. — Если мне не изменяет память, ты с папой в больших терках. И семейное наследство тебе не досталось.

— Нет, не смог бы. Но я тебе ее уже раз десять отработал, если не больше. Надю ты не получишь. Заруби это себе на носу. Будешь путаться под ногами — сам отстирывай свои бабки.

— Ты слишком много о себе думаешь, мальчик. Давай-ка сбавим обороты, — Мамикон подошел к Платону и похлопал его по плечу. — Ладно, если у нас мужской разговор, то и я открою карты. Да, она мне нравится. Каюсь, не разглядел я ее. Привык к ярким птицам. Поэтому не заметил серую белку. Она мне напомнила одну женщину, — Мамикон сел в кресло, облокотился и закрыл лицо руками. — Ох, давно это было. А как вчера, слушай, — он отнял руки от лица и горько усмехнулся. — Представь: 90-е, самый конец или начало нулевых. Точно не помню. Мне лет восемнадцать было. Дурной совсем был. Но уже тогда хваткий. Уже на «Мерсе» рассекал. Меня отец в бизнес взял, когда мне пятнадцать было. Бабок полные карманы, деловой такой. Занесло меня по бизнесу в какой-то Мухосранк. А там нищета, разруха! — он схватился за голову. — Ты себе не представляешь. И СССР, как живой, и лихие 90-е в самом разгаре. Познакомился с девушкой. Вокруг кипеш, все чего-то урвать хотят. Девки одна другой голеее, на мужиков за бабки вешаются. А эта… учительница первая моя. В пединституте учится. В садике нянечкой подрабатывает. Дома мама больная, брат младший. Жрать нечего. Одета по-сиротски. А сама… — он замолчал.

Платон видел, что у него сбилось дыхание, а в кавказских, всегда влажных глазах явно заблестели слезы.

— Светлая такая. И не поймешь: то ли слишком хорошая, то ли на всю голову прибабахнутая. Ну я ее на свидание пригласил. В кабак повел. Там на весь их Зажопинск один приличный кабак был. Посидели, туда-сюда, ручки ей поцеловал, домой везу. Такие ж сразу не дают. А мне вот прям засвербило! Она и говорит: «Сладкого хочу. Пойдем ко мне чай пить. У меня такие вкусняшки есть!». Вот скажи мне, Платон, когда ты слышишь слово «вкусняшки», ты что себе представляешь?

— Ну шоколад, торт, «Наполеон» особенно, домашний, — Платон мечтательно зажмурился.

— Шмоколад, ага. И Жозефина голая на Наполеоне, — хмыкнул Мамикон. — Ну поднялись к ней. Там мама за столом сидит, что-то шьет. А на столе скатерть крючком вязаная. Мебель такая, что аж плачет: «Унесите меня на свалку». И красавица моя на стол ставит сладенькое: печенье самое дешевое, варенье домашнее засахаренное и батончик соевый, адын, совсэм адын. Были такие когда-то. Шоколад тоже был. Но дорогой. Ей не по карману. Она этот батончик взяла, на три части разрезала. Одну часть мне дала. Вторую себе, третью — маме. Ну посмотрел я на это все, встал и поехал в киоск. Там прямо ящик взял и давай туда кидать печенье импортное двухслойное, «Нутеллу». Ты не смейся, Платон. Знаешь, каким крутым лакомством тогда «Нутелла» была? Она же только появилась. Мы все окосели: жидкий шоколад в банке, еще и с орехами. Это в стране, где был только один вид шоколадных вафель: «Артек». И тот большой дефицит. В Москве его кушали, а в провинции о нем только слушали. Короче, я шоколад в эту коробку горстями прямо кидал. «Марс»-шмарс-фигарс. Приезжаю к ней, говорю: «Вот, это сладкое». И торт еще шоколадный привез. Огромный такой. Они смотрят на это все круглыми глазами. А я ей и говорю: «Выходи за меня замуж. Вся жизнь наша такая сладкая будет». А она взяла и согласилась, — он замолчал.

— И? — спросил Платон.

— Ну я ж говорю: дурной был, молодой. Думал, что все сразу могу скушать. Уехал в Москву по делам. Оставил ее одну. Думал: куда денется? Я ж ей сладкое коробками. В Москву перевезу. Маму вылечу. Будет она меня ждать, как прекрасного принца. Через месяц приезжаю, а возле нее уже какой-то хмырь крутится. Школьный учитель. Представляешь? Я ей говорю: «Да ты чего? У него зарплата вся, как один мой ужин в ресторане». А она мне: «Не в деньгах счастье. Он душевный. Меня не нужно покупать, Мамикон. Меня нужно любить». То есть, понимаешь, Платон-джан? Чихать она хотела на мои бабки! Я потом всех женщин с ней сравнивал. И ни одна, слышишь? Ни одна с ней сравниться не могла.

— И Надя тебе напоминает ее? — тихо спросил Платон.

Мамикон кивнул и продолжил:

— Надя…она настоящая. Давно таких не видел. Думал, что и нет их уже. Вымерли, как динозавры. А она где-то там сохранилась. Как выжила — не знаю. Откуда только взялась?

— Из пепла — подумал Платон. — Она не серая белка. Она — сгоревший Феникс, который возрождается из пепла. Каждый день сгорает и рождается заново. Ты, Мамикон, видишь ее в пепле, а я в ярком пламени.

— Она не будет с тобой, Мамикон, — произнёс Платон.

— Как тебя задело, а? Запал, залип, умер, воскрес и снова умер, — рассмеялся Мамикон. — А ты ведь ее любишь, Платон.

— Она мне нужна для дела. Она — моя муза, — возразил Платон, упрямо поджав губы.

— Адель тоже была твоей музой. Ты, мальчик, себя обманываешь. Не умеешь ты любить музу отдельно от женщины. Тебе и то, и другое подавай. А я человек простой. Мне рядом нужна вот такая серая белка. Чтобы в дупле сидела и ждала меня. Когда ждут, мужик может горы свернуть.

— А ты несчастный, да? Тебя, Мамик, никто не ждет? — поддел его Платон.

— А что ты знаешь обо мне? — горько усмехнулся Мамикон. — Да, женщин люблю. Да, бабки люблю. А кто не любит? Может, мне тоже муза нужна.

— Бабло творчески стричь? — сухо осведомился Платон.

— И бабло тоже. Ты, Платон, руками рисуешь на бумаге, а я кровью на сердце. Может, я тоже там Надю давно нарисовал? — Мамикон похлопал себя по груди.

Платон встал, положил руки в карманы и задумчиво прошелся пару раз по мастерской. Сел на кушетку и сказал:

— Давай заключим сделку, Мамик. Ты отступаешься от Нади до торгов в Венеции. Не подходишь к ней, не звонишь, никуда не тащишь. Не устраиваешь армянское «Поле чудес» с суперпризами. А после торгов делай, что хочешь. Если она выберет тебя — значит, так тому и быть. А если меня, тогда не обижайся, — он подошел к Мамикону и протянул ему руку.

— Идет, — кивнул Мамикон и пожал ему руку. — Ладно, засиделся я с тобой. Дела не ждут. Да и племянники мои, наверное, для снеговика уже весь снег в округе загребли. Наш дорогой гидрометцентр инфаркт получит. Они снег обещали. А армяне уже и снег из России вывезли. Не провожай. Дорогу найду, дверь захлопну.

Платон сел в кресло и улыбнулся. Вот ты и попался в ловушку. Черта с два ты получишь Надю. Ни до аукциона, ни после него. Не факт, что она согласится быть с ним, с Платоном. Но и с тобой, Мамик, она не будет точно.

Надя

Мы вернулись в Москву вечером. Уставший Сережа сразу пошел спать. Я насыпала в ванну большую горсть морской соли и долго лежала в горячей воде. Казалось, липкие взгляды Мамикона намертво приклеились к моей коже. И очень хотелось вытравить их морской солью. Спала плохо. Скверное предчувствие скребло по сердцу костистой лапой. И оно меня не обмануло.

Дима вернулся рано утром. Я как раз забылась тяжёлым сном. Он сел на кровать, разбудил меня и спокойно сказал:

— Надюха, нужно поговорить.

— Сейчас, только умоюсь, — мне нужно было выиграть время.

Интуиция шептала, что разговор будет ужасным. Я наскоро умылась, заварила себе растворимый кофе, сыпанула туда аж три ложки сахара, чтобы успокоиться и проснуться. Наспех сделала несколько глотков. На негнущихся ногах вернулась в спальню. Села на кровать.

— Надюш, послушай, — Дима погладил меня по волосам и положил руку на колено. — У нас с тобой в последнее время малость наладилось после всех тёрок, что были. Поэтому давай всё сделаем без кипеша. Хочу, чтобы всё было правильно. Понимаешь? — он замолчал, глубоко вздохнул, набирая воздух в легкие, и выпалил:

— Я от тебя ухожу к другой женщине. У меня там будет ребёнок.

Я опустила руку вниз и вцепилась в кровать так, чтобы он не видел. Держаться! Ты знала. Ты была готова. Без истерик!

— Я хочу этого ребёнка вырастить с нуля. Сама знаешь, почему.

Я не удержалась. Слезы хлынули из глаз.

— Не плачь, не нужно, Надюха, — Дима обнял меня одной рукой. — Серегу я заберу с собой.

— Что? Что ты сказал, Дима? — я повернулась и сбросила его руку с плеча. — Нет! Ты этого не сделаешь. Ты не можешь!

Я давно была готова к тому, что он уйдет. Но рассчитывала на то, что он захочет начать с нуля в новой семье. И Сережа останется со мной. Мы будем жить вдвоем в нашей квартире. Для Сережи так будет даже лучше. А я… мне всегда хорошо то, что хорошо моему сыночку.

— Зачем новой жене такие сложности, Дима? А тебе зачем всё это? Я давно чувствовала, что ты мне изменяешь. Просто старалась об этом не думать. Но… — я опустила голову на руки и замолчала, потому что дыхание просто перехватило от боли.

— Ты знала? — удивился он.

— Не знала точно, но догадывалась. Женская интуиция. Мы маткой чуем другую бабу.

— Почему же тогда молчала и не предъявляла?

— А ты бы признался?

— Нет, — ответил он. — Ты права, Надюха. До последнего бы бился и падал на мороз. Типа это не я. Из уважения к тебе. Если мы живем вместе и не разбегаемся, то нельзя колоться.

— Интересные у тебя, Дима, представления об уважении.

— Послушай, — он встал и взял меня за плечи. — Смотри на меня. Подними голову.

Я медленно подняла голову и посмотрела ему в глаза., которые еще недавно были самыми родными и любимыми. А сейчас хотелось вцепиться в них ногтями.

— Ты же знаешь, что не можешь растить пацана. Тем более, что у него возраст сейчас такой. Вон и мне уже по харе съездил. За дело, базара нет. Но после этого я понял, что не зря его прессовал. Правильный пацан получился. Меня тоже всегда учили: «За друга — рви, за девушку — бей, за мать — казни». И мне удалось вложить это в его башку.

Мне хотелось крикнуть:

— Господи, остановись, Дима! Ты ничего не понял! Это не твоя приблатненная мудрость. Это его другой человек научил!

Но я прикусила язык. Когда-нибудь ты все узнаешь, Дима. Но не сейчас! Любое из этих слов может навредить нам с Сережей. Если муж узнает, что я провела ночь в доме другого мужчины, сына я не увижу никогда.

— Короче, Надюш, я его забираю с собой. За тем бейбиком буду следить с самого рождения. И Серегу тоже растить. Дуры вы, бабы. Все дуры. Даже если умные. Не знаю, кто звездел, что бабы созданы для воспитания детей. Не умеете вы за ними приглядывать. А ты, Надюха, можешь приходить, когда захочешь. Стоять между вами не буду. Конечно, если все сделаешь правильно. А если кипеш поднимешь, то сына тебе не видать. Сама понимаешь, что сделают органы опеки, когда узнают, что из-за тебя Серега — калека.

Я зажала рот обеими руками, чтобы не закричать, и сползла на ковер. Прислонилась спиной к кровати.

— Ну не начинай ты! Так и знал! — Дима с досадой хлопнул себя по колену. — Ёшкин кот!

Я лихорадочно думала, что ему сказать. Мысли метались в голове, как сумасшедшие. Соберись, истеричка проклятая! Соберись, черт бы тебя побрал! Озарение пришло внезапно, как молния.

— Дима, послушай меня… ты… прав, — ни одна фраза никогда не давалась мне с таким трудом.

Я ее не произнесла. Я ее выродила в муках. Вместе с кровью вытолкнула из себя. А та кровь, что осталась в венах, превратилась в горькую отраву. Потому что я поняла, что нужно хитрить. Впервые в жизни хитрить. Никогда этого не умела. А сейчас научусь. Всё, что угодно буду делать. Врать, изворачиваться, ползти из последних сил, обдирая ногти. Если Дима захочет, чтобы я ему ноги целовала, буду целовать. Если скажет по морозу голой пройти до Магадана — пройду. И не сдохну. Не могу сдохнуть. Не имею права! Пусть в меня плюют — всё равно. Пусть презирают — мне безразлично. Больше ничего не важно. Сыночек мой, не отдам тебя! Не отдам!

Дима удивленно посмотрел на меня.

— Я — плохая мать. Знаю. И Сереженьке, конечно, с тобой будет лучше.

— Надюха, ты… ай, молодца! Вот не ожидал. В натуре, — Дима опустился рядом со мной на ковер и обнял меня.

Меня передёрнуло от отвращения. Даже прикосновения Мамикона показались не такими противными.

— Только одна просьба у меня, — я схватила его за руки и заглянула в глаза. — Не забирай его сейчас, ладно? Мы через шесть дней вылетаем с Сережей в Венецию.

— Чё? Какая, в устрицу, Венеция?

— Подожди! Не кричи! Это деловая поездка. Мы едем с Платоном и с… Мамиконом. Твои партнёром. Он ведь тебе помог, да?

— Ну да. Ты же знаешь.

— Так вот это очень важная поездка. Особенно для Мамикона. Там состоятся закрытые торги. Речь идет об очень больших деньгах. Если Мамикон заработает, то и тебе будет хорошо. Правда ведь?

— Так-то да. Базара нет. Но почему ты мне не рассказала?

— Не успела я, Дим. Мне Платон вчера только сказал. А после этого ты сразу меня потащил в ресторан на ужин. И еще и уехал потом. Ну когда мне было говорить, если ты в этот момент спешил на самолет и думал только о делах?

— Ладно, засчитано, — согласился он.

— Я обещала Сереже повезти его в Венецию. Он очень хочет поехать. Ты же понимаешь, что будет сложно ему объяснить, что он должен жить с чужой женщиной. Это будет ужасным стрессом для него. Дай мне время, Дима, молю тебя! Ты сам сказал, что нужно все сделать правильно. А это самое главное: чтобы наш с тобой сынок не получил из-за этого душевную травму. В Венеции я его медленно подготовлю. И тогда ты… ты его заберешь.

Эта фраза «ты его заберёшь» — маленькая смерть. Каждый раз произнося это, я умираю. Господи, сделай так, чтобы у меня не остановилось сердце! Иначе мой сын останется совсем один с этим страшным человеком, которого я так любила.

— Ну ты меня удивила, Надюха, — присвистнул Дима. — Я думал, что ты мне такую истерику закатишь! А ты вот как просекла тему. Если так, я тебе слова не скажу поперек. Когда хочешь, приходи, бери Серегу, гуляй, сиди с ним, сюда привози. Кстати, насчет квартиры. Продадим ее, деньги — напополам, всё по чесноку. Снимем тебе хорошую квартиру. Это будет за мой счет. Я оплачу твою аренду. А ты деньги держи. Не трать.

Я опустила голову. Только бог знает, как я сдержалась. Наверное, сейчас могла бы его убить. Какая мелочность! Да, я не работала последние несколько лет. Но я же лечила сына, занималась им, тащила на себе весь дом. И до этого работала в ателье. И тоже вносила свою копейку. Почему же он решил, что правильно поделить квартиру? Столько лет я не замечала этой мелочности. Хотя… все эти разговоры о том, что мне ничего не принадлежит. Что я хлопаю дверью холодильника, который не покупала — это и есть мелочная натура. А я просто любила своего мужа. Поэтому не обращала внимания. Кроме того, все мои мысли были заняты Сереженькой. И теперь, когда сыну стало легче и он превратился в моего защитника, я поняла, с кем жила все эти годы. Жаль, что прозрение случилось так поздно.

Я подняла глаза вверх и мысленно спросила:

— Господи, за что ты так со мной? Я ведь всю жизнь никогда и никому ничего плохого не только не сделала, но и не желала. Даже любовнице своего мужа не желала зла и не желаю сейчас. Мне не хорошо, когда другим плохо. Наоборот, люблю смотреть на счастливых людей. Сердце радуется. Да, я виновата в том, что случилось с моим сыном. Но это ведь не специально. Неужели я мало заплатила за эту ошибку? Неужели тебе, господи, нужно втоптать меня в грязь полностью? Так, чтобы не вздохнуть и головы не поднять?

— Ладно, Надюха, раз мы всё разрулили, поеду на работу.

Я молча кивнула.

— Понимаю, что мы с тобой типа почти разбежались. Но вдруг…

— Что ты еще хочешь, Дима? — с трудом вынырнула из своих мыслей я.

— Пожрать бы мне! Есть чего? Или бывшим мужьям пайка не положена? Это я без наезда, если чё. Не захочешь по дому ничего делать, пойму.

— Ну да, я же перед рестораном приготовила курицу с картошкой. Она так в холодильнике и лежит. Мы с Сережей ведь… — я осеклась.

Чуть не выдала нас с головой. Едва не проговорилась, что мы ели с Мамиконом.

— Ладно, пойдем, Дима. Я тебе подогрею.

— Спасибо, Надюха! Классно, что мы вот так… без войнушек. Спасибо тебе за это!

Я молча пошла в кухню накрывать на стол. Дима быстро, но с аппетитом поел. И у меня закралась злорадная мысль: как же ты теперь, Димочка, без моей стряпни? Он убежал на работу. А я быстро отвезла Сереженьку в школу и поехала к Адель.

В ресторане ее не было. Рыжий официант сообщил мне, что она себя плохо чувствует и отлеживается дома. Я бегом бросилась в подворотню ее дома и через несколько минут уже стояла возле входной двери.

Адель открыла мне, зябко кутаясь в белый шелковый халат. Мертвенная бледность разлилась по ее лицу. Веки припухли от сна. Волосы разметались по плечам. На ней не было ни капли косметики. И все равно она была очень красивой.

— Умоляю тебя: уговори Диму не забирать ребенка! Хочешь, на колени стану? Только ты можешь сейчас мне помочь. Пожалуйста! — я схватила ее за руки.

— Чего? — не поняла она. — Какого ребёнка?

— Моего ребенка. Сережу. Нашего с Димой сына.

— Куда он его забирает? И при чем здесь я?

— К тебе. Дима уходит от меня к тебе и забирает с собой нашего сына. Потому что мы, бабы, все — дуры. И не умеем растить детей. Вашего с ним ребёнка Дима будет с нуля растить правильным пацаном. И Сережу тоже мне не оставит.

— Что? — выкрикнула Адель, презрительно скривившись. — А ну-ка заходи! — она посторонилась, пропуская меня.

Я зашла в квартиру и без сил рухнула на шелковый пуф в прихожей.

— В спальню, быстро! — Адель схватила меня за локоть и потащила за собой. — Расскажи мне все подробно и по порядку.

Захлебываясь слезами, я рассказала ей о нашем разговоре с Димой. И по мере рассказа ее брови удивлённо ползли вверх.

— Адель, я тебя умоляю: не отнимай у меня Сережу. Я с ума сойду! Пожалуйста! Пожалуйста! — закричала я и зарыдала в голос.

Вся обида, все нервы, всё то, что я запихивала внутрь, вырвалось наружу. Я рыдала, размазывая по лицу слезы.

— Так, стоп! — крикнула Адель и подняла руки ладонями вверх. — Не ори и послушай меня.

Но я уже не могла остановиться. Из моего горла рвался крик. Адель бросилась на кухню, загремела там посудой. Вернулась в спальню, держа в руках стакан с водой, и выплеснула мне его в лицо. Я сразу замолчала, судорожно всхлипывая.

— Уже лучше, — констатировала она, взяла меня за руку и потащила в ванную комнату.

Там она отвернула кран до упора и начала умывать меня, как ребенка. Я пыталась отбиваться.

— Сама. Отпусти!

— Тихо! — прикрикнула она. — Опусти руки, дурочка! — она насухо вытерла мое лицо, отвела в спальню и усадила на кровать.

Села рядом и решительно сказала:

— А теперь послушай меня очень внимательно.

Я всхлипнула. В эту минуту мне казалось, что никто на всем белом свете не может мне помочь. Никто, кроме нее. И если бы она сейчас велела целовать ей ноги, я бы это сделала. Тряпка, рохля, идиотка, дура — всё это я. Только чтобы не отняли Сережу. Только не Сереженьку!

— Я умру, Адель. Правда, умру. В тот момент, когда Серёжа выйдет из дома с Димой и вещами, умру. Клянусь тебе! Мамочки! Господи! Мамочки, что мне делать? Что мне делать, господи? — я начала раскачиваться из стороны в сторону, сидя на кровати.

Так было легче. Не знаю, почему. Но легче.

И вдруг я увидела беду. Она стояла за стеклом, прижав к нему уродливую морду. Черные космы свисали на бледное лицо. А глаза смеялись. Черные, без ресниц и бровей глаза. Она точно знала, что я теперь никуда от нее не денусь. И ей было весело. Она сложила руки на груди так, словно держала в них невидимого младенца. Поправила ему невидимое одеяльце и начала укачивать, тихо напевая. Страшный скрежет вырвался из ее горла. Как будто кто-то водил железом по стеклу. Невидимый младенец заплакал. И я узнала голос Сережи.

— Куда ты смотришь, Надя? — Адель подошла к окну и остановилась прямо напротив беды.

А та продолжала скалиться. Сережа продолжал плакать. Он начал медленно, как фотопленка, проявляться в ее руках.

— Не отдам! — крикнула я и бросилась к окну. — Не трогай его! Убирайся вон!

Я оттолкнула Адель. Она врезалась в туалетный столик. Раздался звон разбитого стекла. Вниз посыпались банки и склянки. Я вскочила на подоконник и выхватила Сережу из рук беды.

— Пошла вон, тварь! Не боюсь тебя! — я ударила ее ногой в живот.

Она молча упала вниз, хохоча. И этот смех был похож на воронье карканье.

— Не бойся, мой маленький! Мама здесь. Мама рядом, — я прижала Сережу к себе.

А он смотрел на меня голубыми глазками и улыбался. Он с рождения всегда был такой улыбчивый, пока в наш дом не пришла беда. Я посмотрела вниз. Беда, как огромный паук, быстро карабкалась по стене дома. Черные лохмотья развивались на ветру, как крылья демона. Еще немного, и она будет здесь, в комнате.

— Ты его не получишь! — закричала я. — Больше никогда!

— Боже мой! Господи! Ты сошла с ума! Сейчас вывалишься! — Адель вцепилась в меня мертвой хваткой и стащила с подоконника.

— Осторожно! — закричала я. — Ты навредишь Сереже!

— Его здесь нет! Надя, здесь только мы с тобой!

— Врешь ты все, дура! — я покрепче обхватила сыночка, чтобы он не вывалился из одеяла, и бросилась к кровати.

Беда вернется, знаю. Но у меня есть план. Я полезла под кровать, осторожно держа сыночка в руках.

— Боже мой, что ты делаешь? — Адель полезла за мной под кровать и схватила меня за ногу.

— Отпусти! — заорала я. — Отпусти! Я ударю ребенка об остов кровати из-за тебя. Дура! Идиотка! Проститутка!

Адель сжала зубы и молча вытянула меня за ногу из-под кровати. Оседлала меня, не давая двинуться, и влепила пощечину. И еще одну. И еще.

— Больно! Перестань! — я пыталась увернуться.

Сережа исчез. Мы остались с ней вдвоем.

— Сколько людей в комнате? — заорала она и ударила меня по лицу.

— Перестань!

— Сколько людей в комнате сейчас? Отвечай мне!

— Двое нас. Ты и я. Отстань! Отпусти!

Она сползла с меня на ковер. Я села и прижалась спиной к кровати. Щеки горели от ударов.

— Иди ты в задницу! Я так не пугалась лет с двенадцати, наверное, — она вдруг заплакала навзрыд. — Отчима моего «белка» накрыла. Допился, гнида, до того, что глюки у него были, как у тебя. Мать медсестрой работала в больнице сутки через трое. Он при ней не бухал. Понимал, тварь, что нельзя. А когда она уходила на сутки, так сразу нажирался. И на меня бросался. Придушить хотел. У него в Афгане кукуха поехала. Он кричал, что я — душманская подстилка. И через меня они его достать хотят. Половину детства в подвале провела. Глаза у него стеклянные были. Вот как у тебя сейчас.

— Что мне делать? — я тихо заплакала.

Всё. Дошла до точки. Схожу с ума. Одна. В полной безысходности. Мне бы сейчас подошло это — сойти с ума, ничего не понимать и жить в мире грёз. Но что будет с моим сыночком?

— Никто твоего ребёнка не отберет. Слышишь меня? — Адель схватила меня обеими руками за щеки, повернула мою голову к себе и раздельно, почти по слогам, произнесла: — Еще раз. Никто. Не отберет. Твоего. Сына.

— Но ты же хочешь быть с Димой? Иначе зачем это всё, Адель?

— Ты не обращала внимания, что с мужчинами почти никогда не можешь быть сама собой?

— А при чем здесь это?

— Нет, ты просто задумайся, Надя, вот ты когда с Димой или без него, ты один и тот же человек?

— Нет, — ответила я после паузы. — Но у меня всё связано с сыном. Приходится притворяться.

— У всех женщин с чем-то связано. Если ты женщина, то тебе нужно все время играть роль. Быть именно такой, какой они хотят тебя видеть. А хотят они, чтобы мы подстраивались под их желания: сексуальные, бытовые, социальные, карьерные. Я устала подстраиваться. Мой отчим всем рассказывал, что нас с мамой подобрал на помойке. Мой папа ушел к другой женщине, когда мне было восемь. И еще и кучу долгов оставил. Мать пыталась выжить, как могла. У нее не получалось. И тут пришел благодетель — мой отчим. Он военный был и любил, когда все по струнке ходили. Хочешь сытую жизнь? Делай, как он велит. Одевайся, как он считает правильным. Веди себя так, как он приказывает. Ты — дура, а он умный. Так и с Платоном. Этот изнеженный мальчик из богемы искал музу. И мне пришлось придуриваться. Все время в себе что-то менять. Быть музой, нимфой, интересной собеседницей, домашним психологом. А я меняться не хочу, потому что всё в себе люблю. Не хочу увеличивать губы, грудь, попу, интеллект и знания об искусстве. Только зарплату… ну и летний отпуск! Я не муза и не лунный свет. Не фея. Я не хочу подстраиваться. Мне было противно играть эту роль, но иначе я бы не вырвалась из нищеты и зависимости от отчима. Платон — он хороший в понимании многих женщин. Потому что уважает женщин, дает всё, что хочешь. Но он не для меня. Знаешь, как я его взяла?

— Как?

— Я просто услышала, что он помешан на картине «Золотая Адель» и вызубрила наизусть всю критику о ней. Мне нужно было выжить. А ему нужна была муза. Я потом помогла ему с бизнесом, чтобы не чувствовать себя паразиткой. И на этом всё. Моя роль жены закончилась. Потому что внутри я — брутальный мужик, который не хочет ни под кого подстраиваться.

— Неужели ты его совсем не любила? — спросила я.

— Нет, — покачала головой она. — Я любила ту жизнь, что он мне давал. Те возможности. Но в браке с Платоном я все время думала: «Господи, пошли мне красивого мужика с интеллектом таракана, который хочет жрать и сношаться». Все эти мальчики с тонкой и ранимой душой изнасиловали мне весь мозг. И бог меня услышал. Послал твоего мужа. Извини за прямоту! Без обид!

— Значит, тебе Дима нужен был только для секса?

— Не только, — пожала плечами она.