16 глава. Правило номер девять: не бойся просить помощи

— Ребенок. Вот что мне нужно было от Димона, — Адель встала, скинула халат, натянула джинсы, свитер и села рядом со мной.

В такой одежде она и впрямь была похожа на мужчину. Сухопарая, поджарая, длинноногая и узкобедрая, как русская борзая.

— Почему именно от Димы? — я машинально поправила завернувшийся воротник ее грубого и теплого свитера.

— Спасибо, — она погладила меня по волосам. — Мне с Димоном легко. Он весь, как на ладони. Не нужно ничего изображать, как с Платоном. И ребенка я хочу от Димы, потому что твой муж умеет выживать. Ему ведь никто и ничего не дарил. Сам пробился. Какими методами — это уже другой вопрос. Ключевое слово: сам. Хочу, чтобы мой малыш был сильным генетически, а не папенькиным сынком с комплексами. Знаешь, вот я насмотрелась на эту богему. У них там в семьях ни одного нормального нет. Все с какими-то тараканами в голове. Все с дефектами. Один в пятнадцать лет себя объявляет небинарной персоной и требует обращаться к себе «они». Ага! Мы, Николай Второй, ёлки! Другая в двенадцать лет уже по девочкам. Аллё, подружка! В этом возрасте девки еще не знают, откуда они писают. И так почти все. Наркоманы малолетние, психи, извращенцы и прочее. Думаешь, это воспитание? Нет, Надя, это генетика. Когда с рождения всё дается и ни за что не нужно драться, начинается вырождение. Гены у них паршивые. А родители еще и всячески эти гены культивируют. Ах, мы такие сложные! Ах, мы ведь богема! Мы с быдлом не скрещиваемся. Вот я сама по их мнению быдлячка. И не спорю. Главное: своего ребенка ни с кем не хочу делить. Пусть Димон теперь катится к черту! И все мужики вместе с ним!

— Но Дима не согласится на такое!

— А кто его спросит? Нужно только выиграть немного времени. Это очень хорошо, что ты меня предупредила. Димон не соизволил мне сообщить. Видимо, считает, что я уписаюсь от счастья от такого сюрприза. А время мне нужно вот для чего: я не смогу ему сразу отказать, если он ко мне придет.

— Что? — я вскочила с ковра. — Ты же только что сказала…

— Да подожди ты! Сядь, — она потянула меня за руку и усадила на ковер. — Я вложилась в его компанию. У меня там доля.

— Когда ты успела?

— В самом начале знакомства. Мне срочно нужен был свой транспорт. Когда начался весь этот бардак с санкциями, мне нужно было через Беларусь гнать настоящие европейские продукты. А как, ты думаешь, еще может выжить элитный ресторан в Москве на Патриках? Конкуренция бешеная. И когда у всех пармезан из Саратова, то у меня из Парижа. И хамон из Испании. И моцарелла из Италии. Потому что мои клиенты с закрытыми глазами отличат, где фуа-гра из Беларуси, а где из Парижа. Поверь: перепутать невозможно. Но это же всё нужно привезти! И так привезти, чтобы не схлопотать миллионные штрафы и не лишиться лицензии на бизнес. Я сама на закупки ездила в Европу. Но не в чемодане же мне все это везти! Поэтому вложилась в компанию Димы. И не только деньгами. Помогла малость связями. В этих кругах я никого не знаю, поэтому пришлось обращаться к Мамикону. Мне он никогда не отказывает. Но связей требовалось всё больше. Этот бизнес очень специфичен. Там вообще чужим входа нет. Все друг с другом повязаны до самого верха, — она показала взглядом на потолок. — Я же этого не знала! И поняла, что Мамикон нам с Димоном нужен, как воздух. Потому что одно дело — просить одолжения. И совсем другое — когда человек сам кровно заинтересован. Поэтому как только партнер Димы соскочил, я быстро туда впихнула Мамикона. А Димон твой советов от баб не любит. Он же крутой бизнесмен, а не гондурас какой-нибудь! Поэтому я зашла через задний ход: через Гольдмана, его юриста. Гольдман был счастлив. Потому что устал Димкин зад все время прикрывать. Гольдман давно уже спит в обнимку с поллитрой «Корвалола». А бухгалтер Димы квартиру возле церкви купил. На купола из окна смотрит и плачет. Бога просит, чтобы налоговая не навестила.

Очень неприятная мысль внезапно пришла мне в голову. И я немедленно ее озвучила:

— Адель, а не ты ли выбросила партнера Димы из бизнеса?

— Спасибо за комплимент, конечно, — улыбнулась она. — Но не делай из меня дьявола. Партнер Димы с ним цапался регулярно. Потому что Дима крупные суммы выводил из активов компании.

— Куда?

— Никто не знает, — пожала плечами она. — Он их выводил в наличку. Но я обратила внимание, что сразу после этого он каждый раз ездил в этот ваш Загоринск. Поэтому и сказала тебе, чтобы ты копала там. Естественно, партнёру Димона надоело трястись и выкручиваться перед налоговой. Не говоря уже о бухгалтере и Гольдмане, которые каждый раз должны были латать дыры в документах. Они там уже пять томов фантастики написали. Гольдман так и говорит: «Чихать я хотел на вашу «Игру престолов». У меня в документах сюжет круче!» И когда партнер Димона в очередной раз поругался с ним, я ему тихо посоветовала забрать свою долю, пока это еще можно сделать. И тут же привела Мамикона.

— Но что нам делать с Димой? У нас есть дней десять примерно, — сказала я.

— Почему именно десять?

Я быстро и кратко рассказала ей о нашем с Димой соглашении подождать до моего возращения из Венеции.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Адель. — А потом нужно просить помощи у Мамикона.

— Нет, не могу.

— Почему, Надя?

— Есть причина, Адель.

— Ладно, подумаем. Просто знай, что мы с тобой сейчас в одной лодке. И мне так же невыгодно и вообще не хочется, чтобы Дима ко мне привел твоего сына — прости за прямоту. Да и своего ребенка я ему не отдам. Ну что? Мир, дружба, жвачка? — она протянула мне руку.

— Мир, — кивнула я, пожимая узкую и прохладную ладонь.

Погода разбушевалась, как моя судьба. Снег шел густой стеной. Я едва добрела до машины и бессильно уткнулась лбом в руль. Что мне делать? Как жить дальше? Время поджимает. Нужно найти помощь до того, как мы вернемся из Венеции. Куда бросаться? К Соломоновне! Конечно! Ведь у нее теперь есть генерал. Я посмотрела на часы. Почти одиннадцать утра. Она, наверняка, на работе. Не хочется при девочках в ателье вываливать все подробности, но выхода нет.

Я набрала ее номер.

— Шкильда, шо у тебя такой голос, как будто тебе дали пыльным мешком по голове? И где у нас случилось?

— Еще как дали, Соломоновна! — всхлипнула я. — Не знаю, как я еще жива.

— Шо ты меня пугаешь? Немедленно приезжай ко мне вместо того, шобы мне делать вырванные годы по телефону. Я сегодня дома.

— С тобой все в порядке? — забеспокоилась я.

— Та ой! Просто немножко простыла. Потому что снаружи такой зусман, то есть холод! А мне мама говорила: «Не раздвигай широко ноги, иначе простудишься». Так я сижу и думаю: шо мне нужно больше? Горячий чай или горячий мущина, шобы хорошенько пропотеть? Жду тебя. Только не вздумай мине садиться за руль, имея настроение в клочках сэрдца! Возьми такси. Я сейчас тебе закажу!

— Да нет, я доеду тихо и спокойно. Обещаю!

— Ой, шо мне с тобой делать, шкильда? Через твое упрямство я вся в кусках и имею черную жизнь. Ехай постепенно! На цырлах. То есть, на цыпочках. Слышишь?

— Да, Виолочка, — я завела мотор.

Соломоновна ждала меня у подъезда. Едва я припарковалась во дворе, она бросилась ко мне, поцеловала и ущипнула за щеку:

— Ой, если бы ты не доехала и разбилась по дороге, я бы тебя убила! В такую метель вся заплаканная и расстроенная. И расхристанная, как босячка! Где твой шарфик? Шо это за голая шея? Посмотрите, она меня хочет убить посреди полного здоровья, эта бандитка! — Виола потащила меня в подъезд.

Дома Соломоновна сначала напоила меня чаем с медом, а потом насильно накормила бутербродами с красной икрой.

— Ешь молча, я тебе сказала! И по системе быкицер, то есть быстро. Как чувствовала: оставила в холодильнике икру и не доела. Это наследство от генерала. Он ее здесь метал.

— Что значит: наследство? — я попыталась положить бутерброд на тарелку, но Соломоновна схватила меня за руку и силой всунула бутерброд мне в рот.

— Только не говори мне, что ты с ним рассталась, Виола! Я как раз приехала просить у него помощи, — с набитым ртом промычала я.

— Шкильда, я тебя, конечно, уматерила. В том смысле, шо ты мне дочь. Но у мине такое впечатление, шо где-то я что-то недоглядела. И ты мне родная по крови. Потому что у тебя таки еврейское счастье! С этим счастьем можно спокойно и постепенно прыгать с крыши — в жизни не разобьёшься. Я с генералом рассталась как раз вчера. Он, конечно, мущинка солидный. Вежливый до поноса. И у него гелд, то есть, деньги, сильно жмет карман. Но ты ж знаешь, шкильда, шо я всегда заранее рассматриваю тазобедренную композицию. Так она у него смотрелась таки хорошо, когда он был одет. Но кто ж знал, шо его флейта без футляру совершено расстроена и давно трэснула? Вместо того, шобы мне исполнять симфонию Моцарта, или в крайнем случае «Семь сорок», он мне на этой флейте сыграл кадиш, то есть поминальную молитву.

— То есть, он вообще… никак? — осторожно поинтересовалась я.

— А я за шо? — она возмущенно закатила глаза. — Вместо мощного аккорда мы репетировали гаммы одной рукой и в полдыхания. Лови ушами моих слов: в нашей синагоге давно не было такого шмона, как он устроил мне. А у меня же темперамент! Мне же нужен мущинка, а не пара пустяков.

— Ну все, тогда выхода нет вообще, — на меня накатила такая усталость, что не было сил даже плакать.

Я наклонилась и ткнулась лбом в стол.

— Па-да-жжи, шкильда, не гони волну! Это еще не шторм. Я знаю, к кому бечь впереди тротуара. К армянскому Кутуньо.

— Ничего ты не знаешь, Виолочка. Не могу я к нему обратиться.

Я рассказала ей все: и про поездку в Сочи, и про Димона, и про Адель.

Соломоновна хваталась за голову, кричала, плакала и нервно подбрасывала грудь, ухватившись за нее обеими руками. Когда я замолчала, она сказала:

— Так, я знаю, шо делать. Давай мне телефон Мамикона. Ты к нему обратиться не можешь, а я таки да. Ты помнишь, за шо я тебе сказала среди там, на выставке? Если он тебе не нужен, так его возьму я.

— Но… — я осеклась.

Как мне сказать Виоле, что если Мамикон запал на меня, то, возможно, не захочет быть с ней? Но она сразу поняла, о чем речь, и усмехнулась:

— Ха! Я тебя умоляю! Скажи мне, шо делает голодный человек, когда у него на глазах съели всю жареную курвицу? Так я имею тебе сказать: он грызет косточки. Так было с тобой и со мной. Потому что на меня он сразу сделал стойку, как борзая собака на кролика, но я ему дала понять, шо у меня сейчас кто-то другой танцует с серьёзными намерениями. И шо ему оставалось делать? Только упасть на твои кости. И на этих костях с тобой он таки строил из себя агицен паровоз, то есть, очень важного человека, который что-то имеет решать. А у меня будет, как шмындрик, то есть, маленький такой поц. Я ему покажу такой заманухис, — она снова подбросила грудь, — то есть выгодное предложение, шо он глазами упадет на пол. У него через меня сложится впечатление по всему телу. Так шо давай мне его номер телефона. Этот Кутуньо из Еревана имеет такие концы, шо твоему босяку эти концы пригодятся при заказе гроба. Буду лечить твою жизнь, шобы разным желающим у штанах не нашлось больше места среди тебя делать гармидер, то есть, бардак. А я тебе завсегда говорила, шо твой муж — это такой босяк, шо если бы его папа увидел заранее, шо вырастет, то он бы кончил на стенку, а мама на всякий случай все равно сбегала бы на аборт.

— Виолочка, я так боюсь, что он у меня заберет ребёнка! Я с ума сойду!

— Мурмулэточка моя, даже не думай за это! И для того, чтобы сойти с ума, можно было придумать что-то дешевле, чем ходить взамужи. Не делай мне здесь мадам Каренину и не беги впереди паровоза. Шо ты его слушаешь? Он может забрать у тебя ребёнка? Он может забрать только вчерашний снег. И цурэс, то есть, неприятности на свою голову. Я ему такое сделаю, шо он будет бежать и кричать: «Мама-мамочка, роди меня обратно!»

Она позвонила Мамикону.

— Соломоновна… — начала было я.

— Ша! Закрой рот с той стороны! — решительно заткнула меня Виола. — Дай мне ему рассказать, шобы он сделал себе мнение.

Она немного подождала.

— Так, он не отвечает. Ничего. Я ему потом дозвонюсь. Пусть еще немножко походит живой.

— Я тогда поеду, Виолочка. Нужно Платону дать мой загранпаспорт и документы Сережи.

— Ехай, моя рыба золотая! — Соломоновна обняла меня и прижала к груди. — Усё будет самый цимес! Это я тебе говорю! — она подняла указательный палец.

Платон

Надя приехала на работу после полудня. Заплаканная, растерянная, бледная. Долго извинялась за опоздание, глядя в другую сторону. Ее губы дрожали. Платон понял, что ей очень плохо.

— Вот все документы, которые вы просили, — она протянула ему пластиковую папку.

Платон хотел ее взять, но Надя разжала пальцы и папка упала на пол.

— Простите меня, — она присела на корточки.

Но Платон опередил ее и присел на корточки на несколько секунд раньше. Они одновременно схватились за папку. Надя подняла на него глаза, и Платон ужаснулся. В ее взгляде было столько боли, что он вообще не понял, как она приехала на работу.

— Надя, вам нужна помощь, — он не спросил, а констатировал факт.

— Спасибо, справлюсь.

— Послушайте, — он осторожно взял ее за тонкую кисть. — Иногда человеку нужна помощь. Не нужно этого стесняться.

— Я не стесняюсь. Просто и так слишком много людей живут моими проблемами. Не хочу больше никого беспокоить, — она села за компьютер и дала понять, что разговор окончен.

Платон зашел в кабинет. В кармане пиджака зазвонил телефон. На экране высветилось имя его бывшей жены. Платон удивленно поднял бровь и ответил на звонок.

— Надя на работе? — спросила Адель.

— Тебе какая разница? — удивился Платон.

— Она была у меня сейчас. Муж с ней разводится.

— Твой любовник, то есть? — уточнил Платон. — И он, конечно, уходит от нее к тебе?

— В этом ты весь, Платон. Не ужаснулся: «Боже мой, как это?» Ничего не спросил. Но сразу поставил свою обидку на первое место. Да, мой любовник и по совместительству муж Нади разводится с ней. Он хочет забрать у нее ребенка.

Платон побледнел.

— Зачем ему это нужно?

— Потому что она, по его мнению, виновата в болезни этого самого ребёнка. Поэтому Димон не хочет мальчика с ней оставлять. Она сейчас у меня была. И у нее случился нервный срыв. С глюками. Я очень испугалась. Не похожа она на человека с тонкой душевной организацией и видениями.

— Ты ее не знаешь, Адель.

— Ты тоже, Платон. Я ее с подоконника сняла. Она там кого-то пинала ногой и чуть не вывалилась. Поэтому если ты хочешь, чтобы она и дальше была твоей музой, то подними задницу и сделай что-нибудь.

— А почему ты так о ней беспокоишься? Ты ведь никогда и ничего не делаешь просто так, Адель.

— Не делаю. Для мужиков — точно нет. Потому что вы, мужики, даже понятия не имеете, что мы чувствуем. Это не жалость, нет. Это жажда мести. Чем лучше нам, женщинам, тем хуже вам, мужикам.

— Ты меня пугаешь, Адель. Не припомню, чтобы бы ты была феминисткой и мужененавистницей.

— Я сама себя боюсь. Просто представила: вот если бы я была на ее месте, то вцепилась бы в рожу разлучнице. А Надя на выставке мне волосы держала, когда меня тошнило, и домой отвезла. Какая-то она особенная. И глаза такие… — она замолчала, подбирая слова, — вроде, как у побитой собаки. Но где-то внутри еще жива надежда и вера в чудо. Как у Майринка, помнишь?

— Девочка, которая ждала чуда?

— Да.

Платон улыбнулся. Адель была права. Как всегда, смотрела в точку. Они оба очень любили этот персонаж из романа Густава Майринка «Голем». Мириам — еврейская девочка из бедной семьи, которая каждый день покупала ровно одну булку у пекаря. И делила ее с отцом. Она мечтала, чтобы хотя бы один раз в булке оказалась золотая монета. И вот чудо свершилось. Правда, не от бога. А от пекаря, который случайно об этом узнал, и положил монету в булку. Так и Надя. Избитая жизнью, затравленная, поникшая, она все равно верила в чудо. И в то, что доброта спасет мир. И ее вера сама по себе была чудом.

— Стань для нее этим пекарем, Платон, — тихо сказала Адель. — Это будет твоим самым лучшим творением.

Платон положил телефон на стол и вышел из кабинета. Надя сидела за столом, закрыв лицо руками. Он подошел к ней, взял за руки, отнял их от лица и сказал:

— Мне звонила Адель. Я всё знаю. Никто не заберет у вас Сергея. Я не позволю. Вы — самая лучшая мама на свете.

— Вы ничего не знаете, — заплакала она. — Совсем ничего.

— А вы расскажите.

— Не могу. Не могу! — она вскочила из-за стола. — Это я виновата в том, что случилось с Сережей. — Я! Я! Я!

Платон отшвырнул в сторону стул, который стоял на дороге, шагнул к ней, обнял и прижал ее голову к груди.

— Я не смогу помочь, если не буду знать всей правды. Иногда со стороны виднее. Расскажите мне, Надя. Не бойтесь просить помощи. Это не стыдно. Стыдно не доверять людям, которые рядом с вами. Это обижает, понимаете?

— Хорошо, расскажу, — всхлипнула она. — Но если после этого вы начнете меня презирать, то я возражать не стану. Потому что заслужила презрение.

Платон молча увлек ее в свой кабинет и усадил на диван. Сел рядом с ней и приготовился слушать.

— Сереже было тогда четыре годика, — медленно начала Надя. — Мы с Димой отдали его в садик. Потому что я полдня работала в ателье. Как раз до обеда. А после обеда забирала его и вела домой. В тот жуткий день я себя плохо чувствовала. Но все равно Сережу отвела в садик, а сама пошла на работу. Боялась, что уволят. Единственное в городе ателье. На мое место было полно желающих. И еще начальница очень жесткая. Через час мне позвонила воспитательница и сообщила, что у Сережи температура и кашель. Меня саму уже тоже окончательно развезло. Я все-таки отпросилась с работы и пошла за Сережей. Еле дошла. Там вроде и недалеко. Но когда температура и качает из стороны в сторону, то любое расстояние увеличивается в два раза.

— Почему такси не взяли? — осторожно спросил Платон. — Или мужу не позвонили?

— На такси денег жалко, — всхлипнула она. — Мы хотели дом ремонтировать. Он Диме от покойной бабушки достался. Развалюха совсем. Полы перекрывать нужно было, всё укреплять, лестницу на второй этаж менять — она качаться уже начала и перила совсем прогнили. Каждую копейку мы с Димой тогда берегли. А главное: забор. Он весь завалился и Дима его убрал. Дом был не огорожен, и мы очень боялись, чтобы Сереженька не выбежал на улицу. Наш дом прямо рядом с дорогой стоял. Дима как раз в тот день поехал за стройматериалами в район и хотел сразу забор ставить. Договорился с друзьями, чтобы помогли. После обеда они как раз и должны были прийти. Поэтому я не позвонила мужу. Знала, что его нет в городе… — она замолчала, глядя куда-то вдаль невидящим взглядом.

Платон деликатно кашлянул и погладил ее по руке. Надя встрепенулась и продолжила:

— Ну вот, пошла я за Сережей. Погода ужасная. Снег валит. За день до того плюсовая температура была, а ночью заморозки ударили. Под снегом — лед. Я пока дошла — раза два упала. Добралась с трудом до садика, забрала сыночка и пошли мы домой. Еле добрели, хотя до садика близко было. Минут пятнадцать ходьбы. Дома я сразу чай с малиной заварила. Мы лекарства приняли, чаю напились и легли в зале на диван. Лежим, за окном вьюга, а мы под пледом в обнимку. Сережа мультики смотрел в полглаза. А я — на него. Так хорошо нам было! Уютно так! — она закрыла лицо руками и зарыдала.

Платон, как истукан, сидел рядом. Он никогда не умел правильно реагировать на женские слезы. Да и кто знает, как правильно? Одной рукой Платон осторожно обнял ее за плечи. Она вдруг прижалась лицом к его груди, продолжая плакать. Ее узкие и хрупкие плечи судорожно вздрагивали. Платон поцеловал ее в макушку и прошептал:

— Я здесь, с вами. Надя, пожалуйста, не плачьте!

— Извините! — она отстранилась от него.

Платон вскочил, взял со стола бумажные салфетки, протянул ей и снова сел рядом. Надя вытерла лицо и, запинаясь, продолжила:

— Разморенные теплом и чаем с малиной, мы задремали. В обнимку, под пледом. Проснулась я от дикого вопля там, за окном. Сережи не было в комнате. Я вскочила, заметалась, ища его. И спросонья, а также из-за высокой температуры даже не сообразила, что эти вопли снаружи как-то связаны с моим сыночком. Пока не увидела открытую дверь. И не поняла: как такое может быть? Ведь точно помнила, что заперла ее. Я выскочила на улицу. А там… там… Сереженька под колесами машины, — она завыла в голос.

Платон схватил ее и прижал к себе.

— И водитель… испуганный такой… весь трясется и орет: «Не виноват я. Не видел его. Он под колеса прямо бросился! Не успел я тормознуть. Да и никто бы не успел». Я к Сереженьке подошла, а у него глазки закрыты. Он весь в крови и не дышит. Совсем, понимаете? И ножки… ножки… господи! — она судорожно всхлипнула, и Платон еще крепче прижал ее к себе. — Ножки так вывернуты у него, как у поломанной к…к…куклы, — она начала запинаться, пытаясь справиться с рыданиями.

— Всё хорошо, всё хорошо, — шептал Платон, целуя ее в висок. — Всё позади, всё закончилось.

— Потом скорая приехала. Нас с ним забрали в больницу. Я плохо это все помню. Помню только, как Дима приехал в больницу. Сел рядом со мной в коридоре — в реанимацию нас, конечно, не пустили. Глаза у него страшные были, аж белые. Он меня за руку взял, наклонился ко мне и прошипел: «Никогда тебя не прощу! Тебе и нужно было всего лишь, мать твою, двери закрывать. А ты даже этого не можешь!» А я ведь точно помню, что заперла эту чертову дверь! Потому что дверь запиралась на ключ изнутри. Я этот ключ из замка вытащила и положила в карман теплой вязаной кофты. И в этой кофте потом легла спать. А когда сидела перед дверью в реанимацию, то еще сунула руку в карман. Платок искала. А ключ там и был. Я Диме ключ показала и говорю: «Ну вот он. Как же Сереженька дверь мог открыть, если ключ у меня в кармане?»

— А муж что? — шепотом спросил Платон.

— А он мне так зло бросил: «Идиотка! Ключ-то в кармане, ты его туда сунула, а дверь-то и не заперла. Лучше бы ты мозги сунула в свою пустую башку!» А потом размахнулся и влепил мне пощечину. Да такую, что я со стула упала. Ключ отобрал и в карман к себе положил. К нему сразу медбратья бросились, врачи, забрали куда-то. А мне всё равно было. Пусть бы убил. И так моя жизнь закончилась. Пять часов сыночка моего оперировали. Потом врач вышел и сказал: «В рубашке родился. Жить будет. Как жить — это уже другой вопрос», — она замолчала.

— И вы сразу после этого переехали в Москву? — осмелился спросить Платон.

— Да, — кивнула она. — Дима этот дом за копейки кому-то продал. Но и эти копейки нам очень пригодились. Как только Сережу выписали из больницы, мы в Москву переехали. Здесь же всё: врачи, клиники, центры реабилитации. Потом за границу начали сыночка вывозить, когда Дима на ноги встал и начал деньги зарабатывать. Германия, Израиль. Операции, операции, реабилитации, разные методики. Господи, куда мы только не бросались!

— И муж вас все время обвинял в том, что случилось? — осторожно спросил Платон.

— А как не обвинять? — пожала плечами она. — Наверное, мне тогда из-за температуры показалось, что я закрыла эту чертову дверь. Так что мой муж прав: я — никчемная мать.

— Вы — самая лучшая мать на свете, — тихо сказал Платон. — Любая могла быть на вашем месте. Никто не застрахован от ошибок и болезней.

— Не нужно меня успокаивать. И жалеть тоже. Я этого не заслужила, — она встала и вышла, тихо закрыв за собой дверь.

Платон прошелся по кабинету. Что-то здесь не складывалось. Он никак не мог ухватить, что именно. Но интуитивно чуял: там было что-то еще. То ли Надя не всё рассказала, то ли она всего не знает.

Он подошел к дивану, отодвинул картину, висящую над ним. Набрал цифровой код на двери сейфа и взял толстую пачку долларов и евро. Положил ее в бумажный конверт, накинул пальто и вышел из кабинета.

— Мне нужно уехать на пару часов, — Платон направился к двери, но остановился. — Надя, скажите, пожалуйста, а этот ключ… вы его потом видели? Дима вам его отдал?

— Он не понадобился больше, — покачала головой она. — Дима в тот же день поменял замок на двери. Врезал новый. Такой, что снаружи открывается, естественно, ключом, а изнутри такая штучка в двери торчит. Забыла, как называется.

— Замок-бабочка? — подсказал Платон.

— Да, точно, замок-бабочка. И еще щеколду на дверь установил. На самом верху. Я и то с трудом дотягивалась.

Платон сел в машину и завел мотор. Вот что было не так: ключ. Почему этот гопник сразу отнял у нее ключ и в тот же день сменил замок? У него сын в реанимации, а он замки меняет. Зная, что ребёнок из больницы еще долго не выйдет. И еще и замок-бабочку поставил. Чтобы его открыть и ключ не нужен. Значит, он что-то пытался скрыть. Вопрос: что именно?

Надя

Дни до отъезда пролетели, как в тумане. Соломоновна активно обрабатывала Мамикона.

— Шкильда, ты ж меня имеешь за порядочную! — говорила она, — но при этом имеешь до меня говно-вопрос: када? Не трогай меня за здесь! Имей понять, шо даже рыба не берет в рот крючок без жирного, как гусиные шкварки, червяка. Так шо уже говорить за мущинку? Хто же делает гешефты, то есть, сделки, на ровном месте? Больной вопрос на дешево не тянет. Наше импортозамещенное Кутуньо сначала нужно прикормить и обработать, шобы у него глаза открылись на ширину бумажника и стали кровожадными, как «Тампакс». Тогда оно твоему босяку так даст, шо он будет иметь вырванные годы из едва оставшихся дней. И будет любоваться с под-низу прекрасной природой кладбища.

— Виолочка, не нужно кладбище! — испугалась я.

— Ша! Не ссы в компот, шкильда, там повар ноги моет. Твой босяк к тебе пришел с понтом на харе сделать тебе нехорошо. Так мы ему сделаем тоже разрушительный выстрел, как с той «Авроры». За то я сильно стараюся. И не успокоюся, пока твой босяк не раскается на полный прибор! У меня уже, как у той лошади на свадьбе: морда в цветах, а тухес, то есть попа в мыле. Клянусь здоровьем детей моих соседей!

— Соломоновна, а как у Мамикона с тазобедренной композицией? Ты довольна? — я знала, что для Виолы это самое главное, поэтому от того, насколько они сочетаются в интимной сфере, зависело ее и мое благополучие.

— Нивроку! То есть, тьфу-тьфу-тьфу шобы не сглазить! Это тот еще снайпэр! Он выкладывается так, будто рассчитывает на досрочное присвоение звания обер-поца. Так я по ночам имею бледный вид, а по утрам розовые щечки. Шкильда, лови ушами моих слов: ехай до Венеции и не делай себе беременную голову. Когда вернёшься, усё будет, как в аптеке: чисто, красиво и в пизирьках. Это я тебе говорю!

Что мне оставалось делать? Только полагаться на Соломоновну. Пару раз у меня даже мелькала такая мысль: а что если снять со счета те копейки, что там есть, и просто не вернуться? Остаться в Италии. Оттуда куда-то уехать, когда виза закончится. Но куда? Кому я нужна без языка и с больным ребёнком? Нет, нельзя бежать от проблем, хотя очень хочется.

Венеция. Этот город напоминал меня: он тоже медленно тонул. Как и моя жизнь, которая шла ко дну, незаметно опускаясь и проходя сквозь сваи и отметки глубины.

Один уровень вниз — трагедия с Серёжей.

Второй уровень вниз — любовница моего мужа.

Третий уровень — я — брошенная жена.

Дно пробито? Нет, мы с Венецией еще на поверхности и даже стараемся выглядеть прилично. Но вода уже заполнила легкие. Еще чуть-чуть, и мы нырнем и больше не вынырнем. Наверное, Венеция тоже в чем-то сильно виновата. Может быть, и она сильно искалечила своих детей?

Мы плыли в гондоле. Я, Платон и Сережа. Мой сыночек впервые за много лет смотрел не в планшет, который был зажат подмышкой, а по сторонам. Вчера начался знаменитый венецианский карнавал. Туристов было так много, что они заполонили узкие улочки и двигались медленно, прижавшись друг к другу локтями. Все, без исключения, были в карнавальных костюмах, масках и в резиновых сапогах, которые продавались здесь на каждом шагу. Было очень забавно наблюдать за дамами в роскошных нарядах с кринолинами, которые фотографировались, подхватив пышные средневековые юбки, и показывая резиновые сапоги всех цветов радуги и одного фасона: сплошная литая резина до колен. А еще здесь было очень много художников. Они сидели на парапетах или прямо на мощеных булыжником тротуарах, и рисовали, держа на коленях специальные папки, которые здесь тоже везде продавались, как и сапоги.

Едва гондола причалила к гостинице с пышным названием: «Вилла де ла Россо», как Платон завел нас в магазин рядом с гостиницей, показал на стенд с папками для художников и улыбнулся:

— Сергей, выбирай! Художнику в Венеции без такой папки никак нельзя.

Сережа просительно посмотрел на меня. Я кивнула, дозволяя.

— Давай помогу, хочешь? — спросил Платон.

— Да, пожалуйста! — обрадовался Сережа.

Они с Сережей выбрали удивительной красоты кожаную папку теплого шоколадного оттенка. Она раскрывалась, как книга. Внутри был альбом для рисования, карандаши и ручка. Твердая основа служила подставкой для листа бумаги, а при нажатии на специальную пружину из папки выдвигались деревянные ножки, превращая ее в мольберт.

Сережа был в восторге. Мы бросили вещи в номере, и Платон повел нас обедать в ресторанчик, который примыкал к гостинице. Мы заняли столик на террасе. Рядом с нами расположилась пара художников в одинаковых бархатных масках и костюмах мушкетеров. Они увлечённо рисовали и одновременно ели. Сережа тут же последовал их примеру и гордо раскрыл свою папку.

— Ты бы поел сначала, сыночек, — мягко попросила я.

— Мам, я одновременно. Можно? — взмолился он.

Вообще-то я не разрешала ему читать и рисовать за едой. Но сейчас же совсем другое дело!

— Можно, — со вздохом согласилась я.

— Художник должен быть голодным, — рассмеялся Платон.

Терраса ресторанчика нависала над каналом, по которому медленно плыли катера и гондолы. На некоторых из них были кабины с окнами, прикрытыми жалюзи.

— А вы знаете, Надя, что жалюзи изобрели в Венеции? — спросил Платон.

— Зачем? — я подцепила на вилку крошечную, размером с грецкий орех, крабовую котлетку.

— Для того, чтобы прекрасные дамы могли тайком ездить на свидания. Город спланирован так, что все каналы просматриваются из окон. Пока доедешь — засветишься перед всеми. А маски можно носить только раз в году, в феврале. Поэтому для оставшихся одиннадцати месяцев венецианцы придумали жалюзи, — Платон аккуратно раскрыл мидию, подцепив створки специальными щипчиками.

Через террасу пронеслась стайка хохочущих японок в ярких платьях. Они были похожи на колибри: крошечные, хрупкие, в огромных пышных юбках розового, лилового, небесно-голубого цвета. Они щебетали и заливались смехом. Сфотографировавшись на фоне террасы, они стремительно слетели по лестнице вниз. Я, глядя на них, рассмеялась, и только хотела сказать Платону, как завидую их беззаботности, как вдруг поймала его взгляд.

Он смотрел на меня, как зачарованный. Словно я — картина известного художника. Я любовалась девушками. А он открыто любовался мной. Смутившись, я опустила глаза. И почувствовала, что мои щеки заливает краска. Это было приятно: чувствовать себя красивой. Нет, не так. Это было восхитительно: чувствовать себя желанной. Да, в глазах Платона явно читалось желание. Мне даже стало его немного жалко: ведь получается, что он все время вынужден это скрывать. А я хорошо знаю: как это тяжело — справляться с чувствами. Платон вдруг продекламировал:

— Как это красиво! — восхитилась я, осмелившись поднять на него взгляд. Платон уже взял себя в руки и сказал с обычной любезной улыбкой:

— Это Маяковский, стихотворение «Лилечка». Знаете, моя мама обожала русскую лирику начала прошлого века. Всем детям читают сказки, когда укладывают спать. А мне мама читала стихи Ахматовой, Цветаевой, Маяковского, Блока.

— Наверное, она была замечательная! Так много вам дала, Платон!

— Да, много. Жаль, что недолго. Знаете, как она меня называла? Мой сыночек.

Я вздрогнула. Ведь именно так я всегда называю Сережу.

— Отец очень злился, — Платон задумчиво гладил пустой бокал. — Он был жестким и непримиримым человеком. Говорил, что это дурной тон так называть ребенка старше трех лет. А мама, нахмурив брови, отвечала ему: «Боже мой, вы невыносимо скучны, как гаммы!» Была у нее такая привычка: обращаться к мужу на «вы», когда она на него злилась.

— Как в старинных романах, — улыбнулась я.

— Да, она вообще была не от века сего и не от мира сего. К сожалению.

— И когда вы стали взрослым, она вас по-прежнему называла сыночком?

— Она не увидела меня взрослым, — Платон побледнел и прикусил губу.

Мы молчали. Я не осмеливалась спросить, что с ней случилось. А он задумчиво глядел на воду.

— Она была больна? — спросил Сережа, оторвавшись от альбома, в котором он увлеченно делал наброски.

— Она была неизлечимо больна жизнью, — тихо ответил Платон. — Невыносимой легкостью бытия — как она сама это называла. Поэтому ушла из жизни по своей воле. Мне тогда было столько, сколько тебе сейчас. Она оставила записку: «В моей смерти прошу винить невыносимую легкость бытия»

— Боже мой! — прошептала я, не удержавшись.

— Она была такая красивая, как твоя мама, Сергей. И всегда говорила, что когда я стану известным художником, то перевезу ее в Венецию. Я буду рисовать, а она красиво стареть рядом, — горько усмехнулся Платон.

Мне показалось, что в его глазах блеснули слезы.

— Вам без нее плохо, — не спросил, а констатировал факт Сережа.

И вдруг взял Платона за руку. Я остолбенела. Сережа никогда никого не брал за руку, кроме меня. Это очень обижало Диму, что сын к нему не прикасается и не дает прикоснуться к себе. Он страшно злился из-за этого.

Платон молча кивнул.

— Что такое невыносимая легкость бытия? — спросил Сережа.

— Это был такой знаменитый роман писателя Милана Кундеры. А фраза означает, что вся наша жизнь абсурдна и состоит из случайностей. И совсем неважно, что и кого мы выбираем. Все равно жизнь решит по-своему. В этом ее лёгкость: мы ни за что не отвечаем. Поэтому нам не нужно задумываться. Но если мы все же решаем подумать, то все наши поступки и вообще вся жизнь становятся неправильными, не такими, как нужно. И эта легкость бытия становится невыносимой. Вот тебе и абсурд. Когда мой отец сделал маме предложение, она с легкостью согласилась. Ведь он был блестящим молодым человеком из порядочной семьи, которая дружила с семьей мамы. Наверняка, можно было разузнать, что в той семье не все так гладко. И что изнутри не так красиво, как снаружи. Но мама об этом не подумала. А потом отец начал тиранить ее и меня. И она поняла, что совершила ошибку. И что у нее нет сил исправить эту ошибку. И тогда легкость того ее решения выйти замуж за отца стала невыносимой.

Мы замолчали, каждый думая о своем. Я едва сдерживала слезы. История его мамы так напоминала мою! Я тоже вышла замуж за Диму с лёгкостью. И теперь расплачиваюсь за это. Но так живут все женщины, которым не повезло в замужестве. Ведь мы выходим замуж, не зная, кто наш муж. Это невозможно предугадать. И жизнь наша становится невыносимой.

Задумавшись, я смотрела на всех этих людей в масках и не понимала: почему люди так любят карнавалы, как будто это что-то особенное? Мы и так все время на карнавале. Мы носим маски, скрывая чувства и боль, выдавая себя за других людей. Притворяемся, что все в порядке в семье и в жизни. А за масками — пустота. Дырки вместо глаз, как разбитое зеркало искореженной души. Под роскошными плащами — лохмотья. Сусальное золото поверх грязи, которой заляпана наша жизнь. Наша невыносимая легкость бытия.

Платон

Они вышли из ресторана. Протискиваясь через хохочущую толпу, пошли бродить по узким улицам Венеции. Платон искал тот самый магазин, в котором не раз покупал интересные и необычные костюмы. А главное: возле которого его ждали, как и было уговорено заранее.

Перейдя горбатый мостик на Гранд-канале, они нырнули в переулок. Платон остановился возле живописного магазинчика, витрина которого была увешана костюмами и масками.

— Предлагаю купить костюмы, — Платон толкнул дверь магазинчика.

— Я — за! — обрадовался Сережа.

— Мне не нужно, — поспешно сказала Надя. — Я лучше в своем.

— Не отрывайтесь от коллектива, Надя, — серьезно возразил Платон и добавил шепотом: — Мне будет неловко в костюме, если вы будете в обычной одежде.

— Так не покупайте, — тоже шёпотом ответила Надя.

— А если у меня мечта всей жизни нарядиться пиратом Карибского моря?

— А не Карлсоном? — уточнила она.

— А что похож? — с надеждой спросил Платон.

— Нет, — честно призналась она. — Давайте уже лучше пиратом. С вашим ростом штаны на одной лямке и моторчик будут смотреться… эээ… слишком смело.

— Уговорили, — кивнул Платон.

Сережа перебирал костюмы. Надя, улыбаясь, помогала ему. Платон подошел к хозяину и шепнул ему что-то на ухо. Тот расплылся в улыбке, кивнул, нырнул в подсобку и вынырнул оттуда, держа костюм Ведьмака на серебристой вешалке.

— Ты не это случайно ищешь, Сергей? — спросил Платон.

Сережа обернулся и его глаза вспыхнули от восторга.

— Ведьмак, — прошептал он.

— В полном комплекте, — уточнил Платон, — два меча, парик и даже полумаска со шрамами.

Сережа схватил костюм и ушел за ширму переодеваться.

— Теперь вы, Надя, — Платон осмотрел женские костюмы.

— Мне что-нибудь попроще, — взмолилась Надя.

— Только для синьорины особенное платье, — сказал хозяин лавки на ломаном английском и снял со стены роскошное платье: серебряный лиф на корсете и черная, пышная, бархатная юбка в пол. К платью прилагались черные резиновые сапоги и черная, бархатная, в серебряных блёстках полумаска.

Сережа как раз вышел из-за ширмы, которая служила примерочной, и встал возле зеркала, поправляя скрещенные за спиной мечи. Надя ушла переодеваться. Когда она вышла Платон, Сережа, и хозяин лавки не сдержали восхищенного вздоха.

Платье сидело, как влитое. Надя смущенно покраснела, покрутилась перед зеркалом и вздохнула:

— Господи, у меня столько проблем, а я меряю платье, как у королевишны. Это сумасшествие.

— Это Венеция, — улыбнулся Платон и пошел переодеваться.

Хозяин лавки зашел за ним в примерочную.

— Всё готово, не волнуйтесь. Он уже ждет снаружи в толпе.

— Спасибо! — шепнул Платон и вручил ему несколько банкнот.

— Всегда к вашим услугам, синьор, — учтиво поклонился хозяин лавки.

Они вышли из магазина. Надя замешкалась, приподнимая подол платья, так как вся узкая улочка была залита водой. Туристы весело расплескивали ее, вышагивая по мощеным булыжниками тротуарам.

— Ну вот, теперь я все время буду бояться запачкать или намочить эту красоту, — огорчилась Надя. — А еще… — договорить она не успела.

Перед ней появился мужчина в костюме шута. На колпаке, разделенном на два рога, звенели бубенчики. Он был без резиновых сапог. Шутовские туфли с длинными, загнутыми вверх носами, смотрелись странно и чужеродно в толпе, одетой в сапоги. Лицо было закрыто маской с нарисованной на ней жуткой улыбкой. В глазах, видневшихся в прорези маски, не было ничего веселого. Наоборот, они были настороженными и недобрыми.

— Боже мой! — в ужасе воскликнула Надя и прижала к себе Сережу.

— Мам, ты чего? — сын с удивлением посмотрел на нее.

— Не бойтесь, Надя, — улыбнулся Платон. — Он не причинит вреда. Обещаю!

— С детства боюсь клоунов, — прошептала Надя.

— Вы не одиноки, — Платон взял ее под руку. — Коулрофобия — боязнь клоунов — самая распространенная фобия в мире. При этом не признанная официальной психиатрией. Обожаю психиатров! Только они умеют не замечать общих страхов и не давать им названий. Зато у них в реестре заболеваний есть боязнь ватных палочек, которой болеют всего тридцать пациентов в мире. Кстати, это не клоун. Это — шут.

— Мне вот прямо сразу полегчало, ага, — кивнула Надя.

Шут, словно понимая, что его боятся, отошел на пару шагов, низко поклонился, зазвенел бубенчиками, поманил пальцем Надю, Платона и Сережу, и нырнул в узкий переулок.

— Пойдёмте за ним, — Платон потянул Надю за рукав.

— Нет, я не пойду! — заупрямилась она.

— Мам, ну это же приключение! — Серёжа взял ее за руку и первым шагнул в переулок. — Ну что ты, как маленькая?

— Боже мой! — прошептала Надя. — А нельзя было приключаться в номере, лежа на кровати? — с опаской и поминутно оглядываясь, она пошла в переулок.

— Я здесь и прикрываю спину, — улыбнулся Платон.

Шут привел их в тупик. Здесь никого не было: ни туристов, ни жилых подъездов. Только три кирпичные стены: справа, слева и впереди. Справа виднелась крошечная запертая лавчонка. Зато на ее двери висел черный ящик, украшенный золотой головой льва с раскрытой пастью.

— Бокка ди леоне, сеньор, — пропел шут и грозно зарычал.

— Что он говорит? — в ужасе прошептала Надя. — Почему рычит?

Шут вручил Платону черный фонарик, украшенный такой же, как на ящике, головой льва. Подпрыгнул, сделал сальто в воздухе, приземлился на ноги и, звеня, бубенцами на колпаке, унесся прочь.

— Бокка ди леоне — уста льва по-итальянски, — объяснил Платон. — Кроме масок и карнавалов Венеция придумала самую совершенную для своего времени тайную полицию. Слежка за гражданами, шпионаж, цензура писем — всё это в Венецианской республике 14–17 веков было отточено до совершенства. Естественно, ни одна тайная полиция не может существовать без банального стукачества. Поэтому власти Венеции, так называемый Совет Десяти, постановили разместить в каждом квартале города ящики для доносов. Украшались эти ящики головой льва, пасть которого и была отверстием, куда каждый добропорядочный венецианец мог бросить донос на соседа или недруга. Посему эти ящики и получили название «уста льва» — bocca di leone. Иногда вместо головы льва изображали злобный человеческий лик, — Платон решительно сунул руку в пасть льва.

— Не нужно! — испуганно воскликнула Надя и схватила Платона за рукав.

— Почему? — удивился Платон, шаря в ящике.

— А вдруг там что-то ужасное? Как вам не страшно так просто сунуть руку в темноту?

— Да как-то не думал об этом, — пожал плечами Платон и вдруг закричал: — Ой, нет, пожалуйста! Аааа! Больно же! Нет! Отпустите!

— Мамочки! Мама! — завизжала Надя.

Она бросилась к ящику, встала на цыпочки, схватила Платона за рукав, шепча:

— Сейчас! Я сейчас! Потерпите! — и вдруг увидела его смеющиеся глаза и закушенную, чтобы не расхохотаться, губу.

Сережа залился смехом. Платон не выдержал и захохотал вместе с ним.

— Мам, видела бы ты свое лицо, — корчился от смеха Сережа.

— Вы… вы… — Надя залилась краской. — Вы — дурак! — она хлопнула Платона по руке, которую он продолжал держать в ящике. — Вот оболдуй! Я чуть инфаркт не получила! Да как вам не стыдно?

Платон, рыдая от смеха, просипел: — Извините меня! Не удержался! — и вытащил руку с зажатым в ней черным конвертом.

— А ты тоже хорош, Сережа! — продолжала злиться Надя. — Как тебе не стыдно?

— Ну мамочка, не обижайся, пожалуйста! — взмолился Сережа.

— Какие же вы мужчины, вечные дети. И как спелись, а? Вот дураки! — тяжело дыша после пережитого испуга, Надя села на кромку тротуара. — Тьфу на вас! На обоих тьфу!

Сережа подбежал к ней и обнял. Надя шутя оттолкнула его.

— Уйди, противный мальчишка! — она хлопнула и его по руке. — Чтобы я еще раз вам двоим поверила — да никогда!

Платон подошёл к ней и протянул руку.

— Целая, — похвастался он. — И даже никем не укушенная.

— А вот и зря, — в сердцах сказала Надя. — Нужно было, чтобы вам там что-нибудь откусили.

— Совсэм? — потупив взгляд спросил Платон.

Сережа шумно вздохнул, изо всех сил сдерживаясь, и по примеру Платона опустил глаза вниз. На пару секунд наступила тишина. Но потом двое заговорщиков не выдержали, обменялись молниеносными взглядами и взорвались смехом.

— Вот оболдуи! — хихикнула Надя, глядя на них. — Неужели так смешно было?

— Ага, — подтвердил Сережа. — Я сейчас, я быстро, — передразнил он Надю, хватая Платона за рукав пиратской рубахи.

Платон закатил глаза и воскликнул, плача:

— Ой, нет, пожалуйста! Аааа! Больно же! Нет! Отпустите!

Надя захохотала вместе с ними и погрозила им кулаком:

— Ну подождите, я вам отомщу. Вы у меня еще попляшете. Оба! А что в конверте? — отсмеявшись, спросила она.

— Сейчас посмотрим, — Платон вскрыл чёрный конверт из вощеной бумаги.

Из него выпал угольно-черный листок.

— Пусто, — Сережа наклонился и поднял листок.

Платон направил на бумагу фонарик, который ему дал шут. На черном листе начали проявляться белые строки.