18 глава. Правило номер 10: научись отпускать

Первой на черном листе проявилась луна. А над ней каллиграфические строки на итальянском.

— Нас приглашают на тайный аукцион в театр «Лунный свет», — перевел Платон.

— Лунный свет? — переспросила Надя. — Это же название вашей галереи в Москве.

— Ну оно довольно банальное, хоть и поэтичное, — Платон сложил приглашение и сунул в карман черных пиратских штанов. — Поэтому будем считать это совпадением. Пойдемте, — они вышли из переулка, спустились по крутой лестнице к воде и сели в гондолу.

Надя

— Театр «Лунный свет», — сказал Платон гондольеру.

Тот посмотрел на нас странно и переспросил:

— «Лунный свет»? Вы уверены?

— Абсолютно, — уверенно произнес Платон.

Постепенно шумные улочки, заполненные туристами, остались позади. Гондола, мягко скользя по воде, нырнула под широкий мост и вынырнула в абсолютно темном районе. Ни людей, ни горящих окон. Только вода кругом и тишина. Все здания были наполовину утоплены. Некоторые почти до крыш. Всюду виднелись буйки, на которых на двух языках — итальянском и английском — было написано: «Частные владения. Посторонним вход воспрещен!»

Мне стало холодно и страшно.

— Где мы, Платон? — поежилась я.

— Это закрытая часть города, — ответил он. — Весь этот квартал принадлежит одной венецианской семье, которая много веков входит в городской совет. Собственно, это и есть отцы-основатели Венецианской республики. Не волнуйтесь, Надя. Мы почти припыли.

— Тебе не холодно, Сережа? — спросила я сыночка.

— Нет, — ответил он, с любопытством озираясь по сторонам.

Он вообще не боялся. Наоборот, его глаза горели от восторга. Для Сереженьки это было приключением почище, чем у его Ведьмака.

Гондола остановилась возле трехэтажного здания. От массивной парадной двери шла вниз лестница, широкие ступени которой уходили под воду. На нижней ступеньке стоял тот самый шут, который вручил нам приглашение. Он учтиво поклонился, помогая нам выйти из гондолы, и вручил три черных плаща с капюшонами.

— Что это за дворец? — спросил Сережа.

— Здесь убивают чудовищ. Как твой Ведьмак, — ответил Платон.

— Прошу, Надя, — Платон развернул плащ, помогая мне надеть его. — Сергей, накинь, пожалуйста, капюшон. Это необходимое правило входа. Никто не должен никого узнавать.

Шут распахнул перед нами дверь. Мы прошли через длинный коридор и остановились перед черным занавесом, возле которого стояли два высоких охранника в одинаковых черных камзолах. Они сначала распахнули занавес, потом железную дверь за ним и… мы чуть не ослепли от яркого света, который ударил в глаза.

Более странного места я в своей жизни не видела никогда. Даже во сне. Мы попали в старинный театр. Вернее, в то, что от него оставила жадная вода.

Круглый зрительный зал был полностью затоплен. Из-под воды поднималась только большая сцена. К ней от входной двери шел деревянный помост с ажурными перилами, но только с одной стороны. Зато по бокам зрительного зала остались несколько ярусов балконов. Нарядных, обитых синим бархатом потрясающего сапфирового оттенка, и щедро украшенных золотыми инкрустациями.

Мы прошли по помосту, поднялись на сцену, оттуда ступили на лесенки, ведущие на балконы.

— У нас ВИП-места, — шепнул Платон, рассаживая нас на балкончике, который нависал сбоку от сцены.

Я огляделась по сторонам. Все места на балконах были заняты. И все присутствующие были замотаны в черные плащи. Лишь глаза возбужденно сверкали в прорезях масок. В воздухе пахло дорогими духами и нетерпением.

Едва мы сели, как откуда-то сверху послышался звук старинного охотничьего рожка. Я такой звук слышала в исторических фильмах. Там с него начинались рыцарские турниры. На сцену вышел высокий мужчина в чёрном плаще. Он сбросил плащ на пол. Из-за кулис выскользнул шут, схватил плащ и сбежал обратно за кулисы.

Мужчина был одет в костюм Чумного Доктора. Хищный клюв черной маски острием нацелился прямо на меня, и я поспешила укрыться за спиной Платона, хотя достать меня клювом со сцены он никак не мог.

— Дамы и господа, — его зычный баритон без всякого микрофона разнёсся по всему залу.

Над затопленным партером качнулась вода. Платон начал шёпотом переводить для нас с Сереженькой на русский.

— Сыны и дочери «Ордена Лунного света», а также наши уважаемые гости.

— Какого ордена? — не поняла я.

— «Орден Лунного света» — тайное общество истинных венецианцев, — шепотом пояснил Платон.

— Мы собрались здесь на наш ежегодный аукцион, — продолжил Чумной Доктор. — И сегодня на нем будет представлен только один лот. Но зато такой, что самая изощренная фантазия не смогла бы вообразить его заранее.

В этот момент шут выкатил на сцену мольберт на колесиках и откинул черный шелк, закрывающий установленную на нем картину.

— Итак, неизвестная широкой публике ранее. Таинственным образом написанная и никем не узнанная. Но с трудом разысканная нашим Орденом «Серебряная Адель» Густава Климта, — возвестил Чумной Доктор.

И зал взорвался. Люди вскакивали с мест, кричали, вопили, жестикулировали. Я хотела было спросить у Платона, что происходит. Так как сначала не обратила внимания на картину. Но вдруг заметила, что Платон страшно напряжен. Он исподлобья оглядывал орущих людей, и его пальцы крепко сжимали синий бархат ложи. Я перевела взгляд на картину. На ней была изображена женщина, очень похожая на… меня.

Да быть не может! Конечно, мне до нее было, как до Урала пешком. Но определенное сходство было. Словно я смотрелась в зеркало.

— Такой картины не существует! — по-английски заорала женщина, сидящая в ложе позади меня. — Это фальшивка!

К ней немедленно бросились стражи в черных камзолах, и она испуганно замолчала.

Чумной Доктор поднял руку, медленно растопырил пальцы и резко сжал их в кулак. Наступила тишина.

— Позвольте напомнить вам, — голос его задрожал от обиды, — что наши аукционы проводятся уже две сотни лет. — И ни разу не было ни единого случая обмана. Те, кто уличает меня во лжи, пусть встанут и выйдут, — он направил указательный палец в черной перчатке на женщину позади меня.

Она молитвенно сложила руки, молча прося прощения.

— А те, кто верен мне, останется и дослушает. Как известно, вся жизнь Фердинанда Блох-Бауэра и его жены Адель, которая изображена на известной картине «Золотая Адель», рухнула после того, как Австрия в 1938 году вошла в состав Германии и перешла под власть нацистов. Фердинанд Блох бежал в Швейцарию, где в 1945 году скончался в бедности и забвении. Нацисты предложили разделить семейную коллекцию Блох-Бауэров. Таким образом работы Густава Климта, в том числе «Золотая Адель», оказались в фонде Австрийской галереи в венском дворце Бельведер, потому что сама Адель завещала эту картину Австрии. Но Австрия не учла того, что сам Фердинанд Блох-Бауэр перед смертью отменил завещание жены. Кроме того, австрийцы не знали, что у Адель была двоюродная племянница Мария Альтман — законная наследница Блох-Бауэров. В 1938 году Мария Альтман и ее муж эмигрировали в Соединенные Штаты и поселились в Лос-Анджелесе. Марии Альтман и четырем другим наследникам Фердинанда Блох-Бауэра удалось вернуть многое из его уникальной коллекции. Сложнее всего оказалось добиться возвращения полотен Климта. Правительство Австрии обосновывало свое право на картины тем обстоятельством, что Адель сама просила мужа в завещании передать их Австрийскому музею. Впрочем, стоит иметь в виду, что завещание было составлено в 1923 году, когда и предположить было нельзя, какая катастрофа постигнет Европу с приходом к власти в Германии нацистов. Как выяснилось впоследствии, сам Фердинанд Блох-Бауэр составил завещание в пользу своей племянницы Марии и ее братьев. Однако Мария Альтман никогда не видела ни этот документ, ни другие бумаги, касающиеся собственности ее семьи, поскольку Министерство культуры Австрии хранило их в строгой секретности. История возвращения картины — единственный случай в истории искусства, когда две страны — США и Австрия — пошли на открытый дипломатический конфликт. В 2007 году «Золотую Адель» приобрел за рекордные сто тридцать пять миллионов долларов американский коллекционер и филантроп Рональд Лаудер. Сегодня «Золотая Адель» хранится в Новой галерее Нью-Йорка — музее немецкого и австрийского искусства начала 20-го столетия. Поэтому ни правительство Австрии, ни частые коллекционеры, ни музеи и тем более арт-дилеры не были заинтересованы в том, чтобы наследники узнали о второй картине «Серебряная Адель».

— А слухи о ней ходили давно, — закричал с места мужчина в костюме Смерти.

— Вот именно! — торжествующе заявил Чумной Доктор. — Климт сделал сотни эскизов. И как любой художник любил деньги. Неужели он не понимал, что вместо одной картины можно спокойно написать две? Если бы наследники Климта знали о существовании этой картины, то точно бы объявили ее фальшивкой. Потому что вторая Адель сильно обесценивает первую. Даже если их продать вместе, то сумма будет меньше, чем одна «Золотая Адель». И главное: обе картины не будут так дорожать впоследствии. Поэтому существует даже версия, что наследники сами спрятали серебряную Адель, чтобы продать подороже золотую. Например, норвежский художник Эдвард Мунк написал четыре копии знаменитой картины «Крик».

И каждый последующий «Крик» стоил дешевле, чем предыдущий. Потому что цена произведений искусства напрямую зависит от их уникальности. Но здесь особый случай. Об этой картине «Серебряная Адель» никто не знал. И выставлять ее в открытую невозможно. Иначе наследники заявят права. Поэтому картина будет храниться в нашем Ордене столько, сколько понадобится, пока не истечет срок давности судебных исков или не умрут все наследники Климта, имеющие права на картину. Или они будет вынуждены отказаться от прав. Это уже забота юристов Ордена, которые могут разорить наследников, а потом выкупить права на картину. История знает такие примеры. И немало. Но один из вас может сейчас купить ее и тайно владеть шедевром. Естественно, мы обеспечим полную сохранность вашего имущества.

— Это правда? — тихо спросила я Платона.

— О да! — закатил глаза он. — Простые обыватели и не догадываются, что иногда за чьим то внезапным банкротством стоят произведения искусства, которые оправдывают все траты. У Ордена «Лунный свет» есть даже бизнесмены, скупающие компании. Иногда они нарочито вызывают разорение наследников игрой на бирже или используя их слабости: карточные долги, страсть к женщинам, наркотики и прочее. И тогда наследники шедевров вынуждены продать их, чтобы выжить.

— Но картину ведь написал не Климт? — прошептала я.

— Тсс, — Платон прижал указательный палец к моим губам. — Я потом всё объясню, обещаю. Здесь слишком много ушей.

— Итак, стартовая цена: сто сорок миллионов евро! — торжественно объявил Чумной Доктор.

Мне стало плохо. Как можно вообразить такое количество денег? Как выглядят люди, у которых они есть? Нет, не так. У которых есть такая свободная сумма. Ведь не последние же деньги они отдают за картину. Так ведь не бывает, чтобы сегодня купил картину, а завтра не на что колбасы купить.

Вот они, эти люди, рядом с мной. Я огляделась по сторонам. Они стремительно переставали быть людьми. Наверное, коллекционер — это особое состояние, мне непонятное. Они не просто жаждали обладать этой картиной. Они жить без нее не могли. Сквозь прорези масок диким огнём горели их глаза. Языки жадно облизывали губы. Руки дрожали. Они выкрикивали астрономические суммы, перебивая друг друга. Казалось, еще миг — и они сдернут маски. А вместе с ними и человеческий облик, как ненужный уже карнавальный костюм, и вцепятся друг другу в горло.

Господи, они же испугают Сережу! Он сидел лицом к ним, спиной ко мне. Я повернула ребенка к себе и замерла. Он не был испуган. Не был поражен. Он был восхищен всем тем, что здесь творится.

— Сыночек, ты в порядке? — прошептала я ему на ухо.

— Когда-нибудь мои картины будут так же продавать, — шёпотом ответил он. — И ты будешь мной гордиться.

— Я и так тобой горжусь, Сереженька!

— Нет, мам, это не то, — на его губах заиграла взрослая и печальная улыбка. — Я хочу увидеть, как они плачут из-за того, что им не достались мои картины. Я это увижу. И ты тоже. Обещаю!

Я так растерялась, что даже не могла ничего возразить. Сережа воспринимал с восторгом то, что меня пугало. Боже мой, а я ведь совсем не знаю своего ребёнка! Когда он успел вырасти? Когда успел так измениться? Амбициозность — это, конечно, очень хорошо. И в жизни это помогает. Особенно мужчинам. Но я всегда думала, что Сережа характером пошел в меня. А я этой амбициозности лишена начисто. И вдруг сейчас выяснилось, что на Диму он похож гораздо больше, чем мне бы хотелось. Это основная черта моего мужа: огромные амбиции и уважение к большому бизнесу и деньгам.

Мой разум просто перестал воспринимать все эти дикие суммы. Ну как можно вообразить себе сто сорок миллионов долларов? Чемодан денег? Вагон?

— Сто шестьдесят миллионов раз, два… — Чумной Доктор сделал эффектную паузу.

На миг в зале воцарилась тишина. И вдруг в этот краткий миг тишины за моей спиной отчётливо прозвучал знакомый, чуть хриплый голос:

— Сто семьдесят миллионов евро.

Спина покрылась мурашками. Я медленно обернулась. В соседней ложе, в первом ряду стоял Мамикон. У него не было карнавального костюма, если не считать распахнутого черного плаща, белой шёлковой рубахи навыпуск и черных велюровых джинсов. И хотя его лицо было скрыто черной полумаской, я моментально его узнала.

— Это же… — начала было я.

— Умоляю: молчите, Надя! — Платон сжал мои пальцы.

Его руки были ледяными.

— Но…

— Умоляю вас: ни сейчас, ни после не называйте его по имени. И вообще сделайте вид, что мы с ним незнакомы. Это очень важно. Я потом все обьясню.

— Хорошо, — прошептала я.

Но все же не удержалась и снова посмотрела на Мамикона. А он приподнял уголок маски и подмигнул мне.

— Сто семьдесят миллионов евро. Продано! — завопил Чумной Доктор.

— Бастардо! Сукин сын! — пожилой мужчина, который сидел в соседней ложе, сдернул маску, очки и яростно швырнул их в воду. — Мамма миа! — заорал он, ударил по синему бархату кулаком и в воду вслед за очками полетели телефон, записная книжка, ручка «Паркер» и черный плащ.

Участники аукциона начали расходиться, шепча проклятия. Но часть осталась сидеть в ложах. Я хотела встать, но Платон взял меня за руку:

— Подождите, Надя! Это еще не все. Я обещал помочь Сергею. Момент настал. Сейчас лишние уйдут. Останутся только самые близкие и… — он кивнул в сторону Чумного Доктора, — тот самый специалист, о котором я вам говорил.

— Но он же ведет аукцион, — возразила я.

— Это не мешает ему успешно лечить людей, — улыбнулся Платон и обратился к Сереже:

— Сергей, ты готов сразиться с чудовищами?

— Да! — Сережа шутя отсалютовал мечом.

— Тогда пойдем со мной, — Платон встал, взял его за руку и начал спускаться на сцену.

Я поспешила за ними. Люди уже вышли. Осталось человек двадцать, не больше. И все они столпились на сцене. Я встала рядом с Платоном. Он сел на корточки перед Сережей и прошептал:

— Не удивляйся и ничего не бойся! Здесь всё — игра. Но в этой игре людей реально лечат. Потому что эта игра убивает чудовищ: боль, которая не дает тебе жить.

— Что вы имеете ввиду? — плохое предчувствие царапнуло мое сердце. — Платон, ничего не нужно, — я взяла Сережу за руку. — Мы уходим. Спасибо!

— Мама, я не хочу! — заупрямился Сережа.

— Надя, не волнуйтесь, всё будет хорошо, — Платон вдруг мягко расцепил мои пальцы и подтолкнул Сережу к Чумному Доктору.

Тот взял его за руку и вывел со сцены на узкий деревянный мост, висящий над водой.

— Что он собирается делать? — я попыталась вырваться из рук Платона, но он крепко меня держал. — Не нужно! Отмотайте всё назад! Не хочу!

— Поздно, — прошептал Платон. — Ничего нельзя вернуть назад. Дальше только вперед.

Чумной Доктор поднял руку, призывая всех к тишине. Сквозь прорези маски я увидела его глаза: темные, холодные и очень решительные. Ноги сковало страхом. К нему подбежал шут и вручил большой хрустальный кубок, наполненный багровой, как засохшая кровь, жидкостью.

— Это что вино? — испугалась я.

— Нет, просто настой травок, — успокоил меня Платон. — Надя, побойтесь бога! Ну кто даст вино ребёнку?

Чумной Доктор вытащил из-за пояса кинжал и взмахнул над головой Сережи, вынуждая его опуститься на колени. Он протянул кубок моему сыночку.

— Сергей, ничего не бойся и пей до конца, — негромко подсказал Платон.

— Я не боюсь, — улыбнулся Сережа. — Это ведь посвящение в рыцари, да?

— Да, — подтвердил Платон.

— Нет! Не пей! Да отпустите вы меня! — я пыталась вырваться из цепких рук Платона, но он вдруг схватил меня на руки и прижал к себе.

— Да что здесь к чертям происходит? — плача, закричала я.

— Молчи! — выкрикнул Чумной Доктор по-английски и наставил на меня указательный палец в черной перчатке.

От неожиданности я замолчала. Сережа, стоя на одном колене, выпил весь кубок. А Чумной Доктор начал говорить по-английски тихо, торжественно и печально:

— Каждый год мы приносим жертву чудовищам, которые уничтожают Венецию и жизнь. Благодаря этой жертве Венеция еще жива. Монстры, что съедают человека изнутри, попадают в воду и поддерживают жизнь города. И это его великая тайна! — внезапно выкрикнул он. — Венеция жива не за счет любви и денег, а за счет энергии чудовищ. Она сама чудовище. Сирена, морская дева, морской змей. И ей нужно питание. Великий врачеватель Парацельс — один из почетных членов нашего Ордена первым понял, что подобное лечится подобным. Монстры поглощают монстров. Вот жертва! — он направил кинжал на моего сыночка.

— Нет! Он не чудовище! И не жертва! Нет! — закричала я.

— Тише, Надя, это риторика. Это театральная часть терапии. Прошу вас: положитесь на меня! — прошептал мне на ухо Платон, еще крепче прижимая к своей груди.

— Оставьте меня в покое! Отпустите меня! Это дикость какая-то! — заорала я. — Сережа! Иди ко мне, сыночек! Не слушай его!

И в этот момент я увидела, что глаза Сережи закатились, словно он в обмороке. Мой сынок покачнулся. Чумной Доктор схватил его на руки и… бросил в тёмную, страшную и холодную воду. Сорвал с себя маску, плащ и немедленно прыгнул за ним.

— Нет! — завопила я и потеряла сознание.

Очнулась я в гондоле. Но не на палубе, а в кабине. Я лежала на скамье, вытянув ноги. Подушкой мне служили колени Платона.

— Сережа! — я вскочила.

— Всё в порядке, Надя, успокойтесь.

— Это по-вашему называется в порядке?

— Послушайте, — он взял меня за руки. — Человека в костюме Чумного Доктора зовут Антонио Скинелли. Он очень известный психотерапевт. Но методы у него шоковые. Согласен, это выглядит дико. Но все эти ритуалы: кинжалы, вода, костюмы, заброшенный театр — вообще важны для людей впечатлительных, а для подростков необходимы, как воздух. Скинелли не раз страдал из-за своих методов. Его травили, потому что традиционная медицина очень консервативна. И после всех судов, нападок и ненависти коллег, он перестал принимать пациентов. Оставил только своих. Мне было очень сложно убедить его взяться за Сережу. Но он мне должен. Я не раз оказывал ему важные услуги. А Скинелли — человек чести и слова, поэтому Сергей сейчас с ним.

— В воде? — уточнила я.

— Нет, в его клинике, которая находится в том же здании, только с другой стороны. Его семье принадлежит целый квартал. И он закрыт для туристов. Прыжок в воду — это своего рода перезагрузка сознания, понимаете? Возвращение к истокам. Ведь человек приходит в этот мир из глубоких вод. Тот отвар, что Сергей выпил, просто снотворное, моментальное и очень сильнодействующее. Скинелли поэтому прыгнул в воду за ним. Страх, шок, а потом глубокий сон — всё это перезагружает мозг. Точно, как компьютер или телефон, когда их перезапускают, заставляя вернуться к заводским настройкам. После этого в течение двух дней Скинелли будет подвергать вашего сына гипнозу и искать ту точку в прошлом, когда все началось. И когда найдет, он просто заменит момент травмы и последовавшие за ним фантомные боли своими установками, понимаете? Под гипнозом, конечно. Он внушит Сергею, что боли нет. Что мальчик всё может и ничего не боится. А потом настанет ваш черед.

— Мой? — удивилась я.

— Да, Надя, и это не менее важно. Вам тоже нужна перезагрузка. Посмотрите на этих людей, — он открыл жалюзи кабинки.

Я мельком взглянула на довольную, смеющуюся толпу.

— Думаете, у них нет проблем? И в жизни все так гладко, что они приехали сюда, чтобы надеть костюмы и просто похохотать?

— А что есть другая цель?

— Есть. Для этого им не нужно ехать так далеко. Достаточно пойти в ночной клуб в родном городе. Смысл карнавала в том, чтобы побыть кем-то другим и таким образом решить свои проблемы. На венецианский карнавал приезжают не счастливые и богатые, а те, кто бежит от реальности. Им необходимо хотя бы ненадолго забыться. В угасающем городе, который медленно умирает, они чувствуют себя живыми. Они приезжают сюда отпустить ситуацию. И вы тоже отпустите сына, Надя.

— Куда? Что с вами, Платон?

— Нет, что с вами, Надя? — он нервно откинул волосы со лба. — Сергей очень взрослый, очень умный и талантливый. А вы словно не замечаете этого. Вы видите в нем больного и слабого ребёнка. И ваше отношение, как гиря, тянет его вниз. Он не может поверить в себя, если вы — самый родной и близкий человек в него не верите.

— Спасибо вам, Платон, что напомнили о моей вине. А то я о ней забыла на целых четыре секунды.

— Я не о том, что случилось в прошлом, Надя. А о том, что происходит сейчас. Конечно, вы можете сказать: своих детей заведи, а потом поговорим. Я был бы счастлив, если бы у меня был такой сын, как Сергей. Всегда мечтал именно о таком. Поэтому так переживаю за него и за вас. Отпустите его, Надя. Пусть сам падает, поднимается, набивает шишки. Знаете, вы можете сейчас меня возненавидеть, но я скажу: вы заперли его в клетке. В маленькой и темной комнате, где только вы и он. Внутренняя эмиграция. Люди уезжают в другие страны. А вы, Надя, уехали в себя, внутрь, и увезли туда же Сергея. И боитесь даже высунуть нос наружу. Как у Бродского, помните?

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.

Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?

За дверью бессмысленно всё, особенно — возглас счастья.

Только в уборную — и сразу же возвращайся.

Выпустите его из этой темной комнаты. Дайте вырваться на волю. Дайте ему почувствовать себя взрослым — он этого хочет. Видно же. Недаром его кумир — Ведьмак: мутант, урод, с лицом, иссеченным шрамами. Но у него есть особая магия и железная сила воли. Он один против всего мира. Он — последний герой. И именно так себя ощущает и воспринимает Сергей. А вы этого не видите. Вы даже обращаетесь к нему, как к маленькому.

— Он для меня всегда будет маленький.

— И это нормально. Но не обязательно ему это показывать. Помню, как злился, когда моя мама называла меня сыночком, Платонушкой, — он отвернулся. — Так раздражало! Я ж мужик уже. Мне целых одиннадцать! Сейчас бы всё отдал, чтобы услышать ее голос, — он замолчал, тяжело дыша.

Мне так жалко его стало! Я осторожно прикоснулась к его широким плечам. Они слегка вздрагивали. Я обняла его сзади и прижалась к нему. Мужики! Сильные, уверенные в себе, крутые. А внутри все равно дети. И скучают по маме. Потому что мама всем нужна. В любом возрасте. И мне тоже. Так иногда хотелось просто поплакать у нее на груди. Пожаловаться, поныть. Просто чтобы она выслушала. Но с моей мамой это невозможно. Место на ее груди прочно занял отчим.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Всё хорошо… Платонушка.

Он резко обернулся. В его глазах стояли слезы.

— Повтори, пожалуйста! — прошептал он.

— Платонушка, — сквозь слезы улыбнулась я.

Он вдруг крепко обнял меня и прижал к себе.

— Ты самая лучшая, Надя! Ты сама не знаешь, какая ты!

— И ты не знаешь меня, Платонушка.

— Я тебя знаю наизусть, — он встал, прошёл по кабинке взад-вперёд, остановился передо мной и проникновенно прочитал:

В тот день всю тебя, от гребенок до ног,

Как трагик в провинции драму Шекспирову,

Носил я с собою и знал назубок,

Шатался по городу и репетировал.

— Маяковский? — предположила я.

— Пастернак, — ответил он, ухватил меня подмышки, поднял на ноги и вдруг приник губами к моим губам долгим поцелуем.

Меня никто никогда так не целовал. В этом поцелуе было столько осторожности, нежности и… мольбы о любви! Все его тело дрожало. А у меня закружилась голова. Мне хотелось, чтобы это длилось и длилось! Его мягкие волосы касались моего лица. Руки нежно обнимали меня за талию. От него пахло одеколоном и тайными желаниями. Невысказанными, несбывшимися, и оттого особо сладкими, но с легкой горчинкой, как мед с перцем.

— Можно я тебя никому не отдам? — прошептал он.

Я молча кивнула, боясь словами разрушить магию поцелуя. Гондолу сильно качнуло на воде, и мы едва не упали. Платон в последний момент подхватил меня на руки и плюхнулся на скамью, не удержавшись на ногах.

— Если чувствуешь, что падаешь, просто хватайся за меня. Я всегда удержу! Сам упаду, а тебя вытолкну из-под воды в последний момент, — он снова приник губами к моим губам. — Ты — моя личная Венеция! Я тону в тебе и не хочу, чтобы меня спасали!

Платон

На кой черт нужна эта жизнь, если некому сказать: «Держись за меня и не падай?» Она замерла в его руках. Он готов был плыть так вечно, прижимаясь ртом к ее теплым и покорным губам.

Она моложе его. Но видела так много боли, что ему и не снилось. Она не верила словам. Он тоже. Ей врал муж. Ему — бывшая жена. Слова, слова, слова… красивые фантики некрасивых поступков. Гениальный маркетинговый ход господа бога. В начале было Слово. Нет, господи, ты лукавишь. В начале был несовершенный мир, который ты создал, сам ужаснулся и тогда придумал первый в мире рекламный слоган. А за тобой и все остальные подтянулись, уговаривая нас, как здесь хорошо. Только вот как говорят арабы: «Если сказать слово «халва», то во рту слаще не станет».

Поэтому Платон давно разлюбил слова. И доверял только поступкам и тому, к чему можно прикоснуться. Он держал Надю в объятиях и не собирался никому отдавать. Если нужно будет, он, как Венеция, уйдет под воду и затаится там навсегда. Надю он спрячет на самом дне морском, как сокровище. И будет любоваться. Один. Ни с кем не делясь. Как истинный коллекционер.

Он дотронулся до губ Нади, обвел их пальцем, запоминая форму, изучая мягкую текстуру.

— Я тебя заслоню от всего, — прошептал он. — Просто держись за меня! Хорошо?

— Хорошо, — прошептала она, гладя его по волосам.

Гондола остановилась. Но Платон не хотел отпускать Надю. Он на руках вынес ее из гондолы и пробиваясь через толпу, медленно пошел по улице. Женщины восхищенно смотрели на него и посылали воздушные поцелуи. Мужчины хмурились, тихо проклиная этого безумного романтика, который так высоко задрал планку, что теперь букетом цветов и банальным ужином в ресторане не отделаться. В этот вечер вся Венеция наполнилась мужчинами, которые несли на руках своих возлюбленных.

Платон поднялся на террасу ресторанчика, в котором они обедали, и усадил Надю на стул.