19 глава. Сицилианская защита

— Нам нужно сладкое, — заявил Платон.

Он заказал мороженое, горячий шоколад и целую гору выпечки.

— Мама дорогая, куда столько? — засмеялась Надя.

— Я собираюсь закормить тебя до смерти, — серьёзно заявил Платон. — Ты до сих пор не попробовала фрителлу — главную сладость карнавала, его символ. Жаренный в глубоком масле пончик из дрожжевого теста, наполненный сладким кремом, пропитанный сиропом и посыпанный сахарной пудрой и кедровыми орешками, — он взял с блюда фрителлу и поднес к губам Нади.

Она послушно открыла рот и Платон вложил в него пончик размером с грецкий орех. По ее губам потек сироп. Надя поспешно схватила салфетку.

— Позволь мне, — Платон перехватил ее руку, не давая дотянуться до салфетки, наклонился к ней и слизал сироп с ее губ.

Надя покраснела, но при этом не сопротивлялась. Наоборот, она сама взяла еще одну фрителлу с блюда и забросила в рот. Прожевала и подставила Платону губы. Он приник к ним долгим поцелуем.

— Кто эти люди — Орден «Лунного света»? — спросила Надя, отхлебнув из медной чашки горячий шоколад.

— Это очень закрытое и очень тайное общество, состоящее только из коренных венецианцев, что живут здесь веками. Издавна они славились своими талантами к врачеванию. Поэтому со всего мира сюда приезжали богачи, политики и торговцы. Орден «Лунного Света» излечивал их. И в благодарность все излеченные поддерживали Венецию. И помогали бороться с теми, кто пытался ее уничтожить. Попробуй кростоли. Это жареные лепешки из яиц, сливочного масла, муки, ванилина и белого вина, — он разломил золотистую лепешку и скормил Наде.

— Разве кто-то может желать зла этому городу и не любить его? — удивилась Надя, хрустя лепешкой.

— А вот представь себе, что да. Даже в начале 20-го века были такие люди. Чистокровные итальянцы, интеллигенция, как ни странно. Литераторы, поэты и художники. Стремление ко всему новому и современному сделало итальянских интеллигентов начала 20-го века ярыми футуристами. То есть, людьми, которые приветствовали индустриальное будущее и ненавидели Венецию — главный символ старой, «прошлой» Италии. Самый знаменитый поэт тогдашней Италии — Филиппо Маринетти — прямо называл Венецию «гниющим городом». А поэты и художники рангом поменьше даже выпустили особый манифест, в котором писали: «Мы хотим подготовить рождение новой Венеции — индустриальной и военной. Заполним же грязные каналы обломками разваливающихся дворцов. Сожжем гондолы и спасем Венецию от ее продажного лунного света мебелированной гостиницы…»

— Луна-то им чем не угодила? — удивилась Надя.

— Они ее люто ненавидели! — воскликнул Платон. — И на все лады повторяли: «Убьем лунный свет», «Будь проклята Луна!» и так далее. Для футуристов Луна была символом мечтательности, слащавого романтизма. Все эти прогулки под луной, грёзы у окна при лунном свете, которые воспевались в литературе, приводили их в ярость. «Пора с этим покончить!» — заявляли поэты-футуристы. «Наш век — это век скорости и механизмов. Это и надо воспевать. Давайте настроим зданий из бетона, стали и стекла, наполним их самыми изощренными механизмами, зальем всю землю вокруг них асфальтом. А вся эта сентиментальная дрянь — пусть катится к черту»!

— Бред какой-то! — возмутилась Надя. — Итальянский вариант советского слогана: «Мы наш, мы новый».

— Согласен, — Платон подлил в ее чашку горячего шоколада из медного кофейника. — Но тем не менее, эту войну венецианцы с трудом выиграли. И до сих пор благодарят тех, кто им помогал. Я среди них свой. Часто разыскивал шедевры для их тайной коллекции, которая на сегодняшний день вообще не имеет стоимости. То есть, она настолько дорогая, что ее невозможно оценить. Венеция вообще исключительно и просто до неприличия богатый город. А самое главное, в силу исторически сложившихся обстоятельств в Венеции свои, отличные от европейских законы, охраняющие произведения искусства. А также регулирующие процесс продажи, покупки, наследования и передачи прав на владение. Европейцы часто злятся на венецианцев из-за этих законов. Потому что музеи веками не могут выцарапать из венецианских частных коллекций то, что принадлежит им по праву. Но сделать ничего не могут. Даже Ватикан не спорит с Венецией. Просто не решается. Кстати, многие из шедевров, которые выставлены в Ватикане, принадлежат Венеции. И город просто разрешает им демонстрировать и изучать жемчужины искусства. Римский папа на приемах пользуется посудой из венецианского стекла, которую Венеция дает ему в аренду.

Надя вдруг зябко передёрнула плечами, задумчиво глядя на воду.

— Думаешь о Сергее? — Платон подвинул стул к ней поближе и обнял за плечи.

— Все время. Стараюсь отпустить, как ты сказал. Но пока получается не очень. Это так странно: я здесь, а Сереженька… — она осеклась и сама себя поправила: — Сережа, то есть, Сергей, там совсем один.

— Ты привыкнешь, — он поцеловал ее в макушку. — Пойдем в гостиницу. У тебя глаза слипаются.

Он довел Надю до номера и снова поцеловал. Она открыла дверь, задержалась на пороге, словно хотела пригласить его. А потом извиняющимся тоном сказала:

— Я очень устала. Ладно?

— Конечно, — поспешно согласился он, хотя внутри все дрожало от желания.

Ему очень не хотелось уходить. Но и навязываться он не привык. Женщина сама должна решать, когда мужчине оставаться, а когда уходить. Этот принцип Платон свято соблюдал всю свою жизнь. Только воля женщины и ее желание — единственный, самый главный закон для мужчины.

Он зашел в свой номер и принял душ. А когда вышел, на экране телефона высветились шесть пропущенных звонков Антона. Платон поспешно набрал его по видеосвязи.

— Ну что? Съездил я в твой Замудохинск и такую конфетку там откопал! — Антон закатил глаза.

— Не томи! Ну же! — нетерпеливо воскликнул Платон.

— Эээ… нет. Я тебя, сволочь, буду поджаривать на углях медленно и неторопливо. За то, что ты меня выдернул из столицы в эту коровью задницу. Я тебе видео скинул на почту. Ты должен посмотреть его. Наслаждайся! — Антон дал отбой.

Платон поспешно проверил почту, открыл видеофайл, просмотрел его и шумно выдохнул. В воспаленном мозгу просто не умещалось то, что он там увидел. Платон схватил телефон, сунул его в карман и побежал к Наде.

Она открыла ему дверь, кутаясь в пушистый, белый, гостиничный халат. Волосы скрывались под тюрбаном из полотенца.

— Не разбудил? — Платон зашел в номер.

— Нет, я только душ приняла. — Что-то случилось? У тебя такое лицо…

Он повернулся к ней и сказал:

— Я отправил в твой Загоринск частного детектива. Чтобы он выяснил, что тогда случилось. Сейчас он дал мне ответ.

— Но… зачем? — Надя в растерянности села на кровать. — Я ведь тебе всё рассказала. Ты… ты мне не веришь?

— Я не верю твоему мужу. И не зря, — Платон достал из кармана телефон, сел рядом с Надей и включил запись.

Надя

На экране телефона появилась Катя — моя школьная подруга.

— Привет, Надюха, — печально улыбнулась она. — Узнаешь? — она поправила поредевшие волосы.

Честно говоря, если бы я увидела ее на улице, то, наверное, не сразу бы узнала. Она очень постарела. Лицо какое-то опухшее, помятое. Под глазами мешки. Жуткий макияж в попытках скрыть всё это еще и усилил общее неприятное впечатление. Сама себя со стороны не видишь. Наверное, и я уже не такая юная, какой себе кажусь. Но Катя выглядела сейчас не как моя ровесница, а лет на десять старше.

— Не отвлекайтесь, — послышался мужской голос за кадром.

— Это мой друг Антон, частный детектив, — объяснил Платон.

— Ладно, не буду, — Катя взяла в руки картонный стаканчик, хлебнула из него, поморщилась и выпалила на одном дыхании:

— Твой Дима изменял тебе со мной, Надюха.

Что? Я не могла поверить своим ушам и глазам. Господи ты боже мой! Ну ладно Адель. Она — как звезда, что светит где-то там, в вышине. И я еще себя запустила из-за горя. Но Катюха! Ведь я тогда была ладненькая, свеженькая. Зачем же он мне о любви кричал, если с самого начала уже изменял? До свадьбы еще получается.

— Держись! — Платон увидел мое состояние и крепко обнял. — Самое страшное еще впереди. Но мы пройдем через это вместе.

— Честно скажу, — продолжила Катя. — Завидовала я тебе страшно. Мы ж с тобой в одном классе учились. Все девчонки наши свою жизнь пытались устроить, познакомиться с ребятами постарше. Чтобы пацан при тачке был, при бабках. Поэтому все мы на дискотеку бегали в клуб. А ты нет. Все дома за учебниками сидела. И выглядела мышь мышой. И клювом щелкала. Без обид, ладно? А замуж первая из нас пошла. Да еще и за такого классного пацана. Тогда уже было видно, что Димка далеко пойдет. Ну разве это справедливо? Отомстить я тебе решила. Забрала, Надюха, твоего Димочку. Прямо у тебя в доме мы любились, когда ты на работу шла, а сыночка в садик отводила. Такой кайф был в твоей постели с ним кувыркаться! — она аж зажмурилась от удовольствия.

Гадина! Мерзавка! Она даже сейчас кайфовала от того, что причиняла мне боль. За что? Я ведь считала ее лучшей подругой.

— Мы-то с Димкой на тех дискотеках в клубе еще зажигать начали, — Катя еще раз хлебнула из стаканчика.

— Осади чутка! У тебя и так уже язык заплетается, — в кадре появилась мужская рука и вцепилась в стаканчик.

— Не тронь! — Катя хлопнула его по руке. — А то вообще ничего не скажу! Бабки твои тебе в рожу кину и пшёл отсюда! — она переставила стаканчик так, чтобы Антон не смог до него дотянуться. — О чем это я, Катюха? Ах да!

Сладко меня Димочка любил! Ой, как сладко! Еще до свадьбы вашей. А потом вдруг пришел и сказал, что женится на тебе. Я психанула тогда, ревела страшно. Спрашивала: почему? А он мне: «Спать с тобой, Катюшка, один кайф. Но для семейной жизни ты не годишься. Мужики спят с шалашовками, потому что вы свое дело знаете, даете хорошо. Но для семейной жизни мне чистая нужна. Чтобы я знал, что первый у нее, а не сто пятый в колхозе», — она замолчала, вытирая глаза.

А я не могла шевельнуться.

— Плесни-как мне чайку еще для храбрости, — попросила она Антона.

Взяла протянутый ей стаканчик, залпом выпила и продолжила:

— Ну вот… в тот день приехали мы к вам домой, как обычно. С порога уже начали обжиматься. Заходим, а там ты с ребёнком в зале. Спите под пледом в обнимку. Ну, думаю, вот мой звёздный час. Хотела я заорать и тебя разбудить. Чтобы ты проснулась и все поняла. А Димка меня за горло схватил и к машине потащил. Ну дверь-то и не закрыл. Не до нее было. Я ж отбивалась. Орали мы, ругались в машине. Он меня так за горло схватил, что чуть не удушил с концами. А у Димки-то как? Если он решил сексом заняться, но его обломали, то у него всё там: шумел камыш, деревья гнулись. Ты ж знаешь, Надюха, пока свое не получит, не успокоится.

— Знаю, тварь ты конченая, — прошептала я. — Знаю.

— Турбазу в двух километрах от Загоринска помнишь? — Катя снова хлебнула из стаканчика. — Там летом спортсмены тренировались. А зимой-то какой спорт? База закрытая стояла. Вот комендант там траходром и устраивал. Только для своих, конечно. Димка меня туда и повез. А метель жуткая была тогда. Дорогу занесло, мы чуть поворот не проехали. Но потом вернулись, въезжаем, значит, на тропинку, что к базе идет. А навстречу нам внедорожник «Гелик» прет. Вот как танк реально! Димка ему сигналит, свернуть нам некуда, сугробы везде. Ваша с Димкой старая «японка» там бы и заглохла, в том сугробе. Посадка-то низкая у нее. А «Гелик» все не сворачивает. В лоб прет. Димка уже плюнул, хотел в сугроб свернуть. И вдруг танк стопорнул, ну реально в двух шагах от нас. Димка психанул, из тачки вылетел, к «Гелику» подбежал. Как бахнет ладонью в стекло: «А ну выходи, беспредельщик конченый! Я тебе сейчас колени в обратную сторону выверну!» И тут вылазит паренек такой лет двадцати. Я как увидела — обмерла. Это же сын прокурора! И еще и вмазанный. Глаза — ну чисто стекло. Качается, на ногах не стоит. А он всегда такой был. Его все девчонки в городе знали. Каждый день на дискотеке всех лапал. Девчонки его ненавидели. А возражать боялись. Единственный и горячо любимый сынок прокурора города. Тоже, конечно, головняк для папаши. И он Димке так лениво: «Ну вылез, и чё? Ты что, быдло, не видишь, с кем разговариваешь?»

Катя замолчала и заплакала, размазывая по щекам дешевую тушь.

— Ну дальше-то что? Дальше! — снова раздался голос частного детектива за кадром.

— Чайку плесни, — всхлипнула она.

— Хватит тебе! Язык вон уже заплетается, — презрительно сказал Антон, но стаканчик ей протянул.

Она одним махом вылила в рот содержимое стаканчика и продолжила:

— Димка когда злой, ему ж все равно: что сын прокурора, что Папа Римский. Схватил его за шиворот и ряшкой об машину приложил знатно так. Потом поднял, к себе мордой повернул и с кулака еще вломил. А тот хилый был, хоть и возникливый. Он свечкой навзничь рухнул в сугроб и лежит, не двигается. Димка его пнул и орет: «Вставай, мразь! Я не закончил!» А тот лежит. Я думаю: что-то не то. Из машины вылетела, к нему подбежала, а он мертвый. Я кричу: «Дима, ты его убил!» А Димка мне: «С чего? С одного удара в рожу? Да он исполняет!» Наклонился, за куртку его схватил, рванул на себя, а тот, как мешок картохи — никакой вообще. Димка его перевернул спиной вверх, а у него из затылка коряга торчит. Она, видно, под снегом лежала. Вот он на нее затылком прямо и упал. И сразу кони двинул.

— Господи! Боже мой! — прошептала я.

— Я ору, — Катя всхлипнула. — Димка меня в машину затолкал. Его оттащил подальше и в снегу закопал. Стоял на коленях и по-собачьи рыл снег. Потом бегом вернулся, сел в его тачку и отъехал в лес, подальше от дороги. Там тачку бросил и пешком к своей машине вернулся. И сумку с собой принес. Черную такую, кожаную. Открыл ее в машине, там бабки: евро, доллары — и всё по сотке. Даже не знаю, сколько там было. Но очень много. Димка хотел со мной поделиться. А я побоялась брать. Кровавые деньги. Страшно мне было. Вы на эти деньги потом в Москву переехали, сыночка лечили, на ноги встали. Нет, я потом тоже свое взяла. Но позже уже. А потом мы в город вернулись. Димка меня домой забросил, сам к себе поехал. А там уже соседи ему все рассказали и он в больницу помчался.

— Ой, мамочки! — я закрыла лицо руками. — Выключи это. Не могу! Не могу!

— Это еще не все, — тихо сказал Платон, еще крепче обнимая меня. — Знаю: тяжело, невыносимо. Но нужно, Наденька! Без этого никак. Ты дослушай.

— Ну потом я так подумала и поняла, что вот он, мой шанс, — продолжила Катя. — Поставила Димке условие: если не бросишь Надюху и не женишься на мне, то всё расскажу. Он, конечно, быковать начал, угрожать мне. Мол, задушит меня, в лесу бросит и никто ничего не узнает. А я ему и говорю: «Ты, Димочка, думаешь, что я дура? А я всё в письме написала и в район отвезла. У меня там адвокат знакомый. Если со мной что случится, то он письмецу огласку даст. Так что будем ты с тобой теперь жить, аки голуби. Душа в душу. Всю оставшуюся жизнь. Раньше-то не получилось. Зато теперь я знаю, чего можно, а чего нет». Это я о чем, Надюха? Помнишь тот случай, когда Сережка еще маленький был и Дима его увез из дома? Это я тогда подслушала разговоры Димки с пацанами. Они одну аферу прокрутили не совсем законную. Ну вот я ему и сказала: «Забирай ребёнка и ко мне приходи. А не сделаешь этого, я тебя ментам сдам вместе с пацанами твоими.» Ты тогда по всему городу металась, искала сына. Я боялась, что ко мне придешь. А у меня-то дома твой Сережа был. Поэтому первая к тебе пришла. Честно признаюсь: балдела я тогда. Рядом с тобой сидела, плакала и балдела. Вот когда тебе, кошка, отлились мои мышкины слезки. Ты ж даже не понимала, как я плакала перед твоей свадьбой. Думала, что удавлюсь. Что не переживу. Но на свадьбу твою пришла и даже подарок купила. А ночью всю подушку намочила. Представляла себе, как мой Димка тебя сейчас любит. Только в жизни не все так гладко, как в мечтах. Серёжка твой плакал все время. Димка психовал. Ну я и вернула тебе сына. Подумала, что своего потом рожу. Только не вышло у меня ничего. Димка был очень осторожен. И за моими месячными следил, как за своими. А когда с Сережей беда случилась, меня вина тогда загрызла, Надюха. Думала тебе рассказать, как Сережка стал таким. Но Дима меня запугал. Тут я и поняла что нельзя любовь крутить с конкретными пацанами. Это они хорошие, пока с ними все хорошо. А если против шерсти… — она замолчала, но снова продолжила: — Один раз все же залетела я от него. Но он меня на аборт силой отволок. Чуть не убил по дороге. А мне деток бог больше не дал. Вот Дима вину свою с тех пор и заглаживает. Чтобы я молчала, он мне помогает. Денег подкидывает. После аборта, когда выяснилось, что деток у меня не будет, я сильно запила. Он меня лечил. Ну и с тех пор помогает. Я-то не замужем. Так и не сходила. Ну вот он чисто по-мужски тоску мою женскую лечит. Ты уж не обижайся, Надюха. Природа-то женская свое требует. Без мужика совсем плохо. Ты прости меня, Надюха, если сможешь. Понимаю, что не прощают такое. Просто знай: любила я Диму сильно. Так любила, что себя не помнила.

Запись давно закончилась. А я сидела, не шевелясь. Платон молча сидел рядом. Я превратилась в комок боли. Ее было так много, что, казалось: если я шевельнусь, она выплеснется из меня черной волной. Затопит всё вокруг. Зальет густой грязью. Эта грязь прилипла ко мне толстой кожурой. Колючим мерзким панцирем.

Я встала и пошла в душ. Нужно смыть эту гадость, эту ложь, липкой паутиной окутывавшую меня столько лет. Я включила воду в душевой кабине и без сил опустилась на пол.

— Надя, ты в порядке? — Платон подошел к двери.

— Да.

— Нет, ты не в порядке. Прости, там дверь открыта была. Ты забыла запереть, — он зашел в ванную. — Люди, которые в порядке, не сидят в одежде под душем. Вставай-ка, — он протянул мне руку.

— Не хочу, спасибо!

— Ладно, — он наклонился и поднял меня на руки.

— Отпусти, Платон, пожалуйста!

— Извини, не могу.

— Можешь. Спасибо тебе большое за помощь и участие, но сейчас я хочу остаться одна.

— Ну вот и думай, что меня здесь нет. Только выйди из душа. Простудишься в мокрых вещах.

Платон вынес меня из кабины, взял полотенце и начал растирать.

— Разденься и надень сухой халат, — он отвернулся.

Я не хотела переодеваться. Мне казалось, что под водой легче. И я снова зашла в душевую кабину и села на пол.

— Ладно, — спокойно сказал Платон.

Снова зашел в кабину и хотел поднять меня на руки.

— Да отпусти ты меня! — закричала я. — Пожалуйста! Мне ничего не нужно.

— Мне нужно, — он упрямо поджал губы и попытался поднять меня с пола.

И тут меня прорвало.

— Боже мой, почему нельзя меня просто оставить в покое? — заорала я. — Я что так много прошу? Немного тишины и одиночества, и всё!

— Это хорошо, ты кричи и плачь. Это нормально, — Платон решительно поднял меня и вынес из ванной.

— Ничего не нормально! Вся моя жизнь ненормальная! — закричала я. — Я ее просрала! Просрала всю свою жизнь!

— Это не ты. Успокойся! Слышишь? — Платон усадил меня на кровать, бросился в ванную за полотенцами и начал раздевать меня. — Я не смотрю, не стесняйся, — бормотал он.

— Я — идиотка, дура и клуша! Адель была права. Как можно было всё профукать? Столько лет жить с закрытыми глазами? Столько лет боли и вины… за что? Скажи мне: за что? — я схватила его за руки.

— За то, что ты лучше всех, — серьёзно ответил он. — Порядочнее, чище. Люди такое не прощают. Не знаю, что тебе сказала Адель, но ты ее с собой не равняй. Ты ничего не понимала, потому что каждый судит по себе. В меру своей испорченности. А ты настолько чистая, что тебе даже в голову не пришло подозревать мужа и проверять его, — он снял с меня одежду и завернул в полотенце.

А мне даже не было стыдно оттого, что он видит мою наготу. Я рыдала взахлеб. И никак не могла прекратить и успокоиться.

— Почему? Почему? Почему? — повторяла я, как взбесившийся магнитофон, застрявший на одной фразе. — Господи, как же мне жить теперь? Как?

— Хорошо жить, — Платон прижал меня к себе, целуя в лоб и щеки. — Шить сарафаны и платья из ситца. Вы полагаете: всё это будет носиться? Я полагаю, что всё это следует шить. Извини, когда психую, несу бред. Держу, держу, ты плачь, плачь, — он зарылся лицом в мои волосы. — Сейчас нужно плакать. Выплеснуть из себя всю боль. Вытолкнуть то, что мешает дышать.

И я рыдала. Безутешно, без остановки, не стесняясь и в голос. Не знаю, сколько мы так просидели. Слезы, наконец, начали иссякать. Осталось только тупое равнодушие. Даже если бы сейчас небо упало на землю, мне было бы все равно. Я прижалась к Платону всем телом, зарылась лицом в его широкую грудь. А он все целовал меня в волосы и шептал какую-то чушь. Но от этой чуши слезы уходили и боль отступала. Потому что я чувствовала, что не одна.

— Сицилианская защита, — вдруг прошептал Платон.

— Что? — не поняла я.

— В шахматах есть такой прием: защита с помощью нападения. Называется: сицилианская защита. Когда человек загнан в угол, он нападает, так как отступать все равно некуда. Дима использовал этот прием. Потому что есть люди, которые не могут быть виноватыми. Вот просто не могут, и всё. Не выносят это чувство даже в мелочах. У них всегда все плохие, кроме них самих. И даже когда ловишь их за руку, они продолжают выкручиваться и не признаются. Диме для того, чтобы чувствовать свое превосходство, нужно было переложить всю вину на тебя и втоптать в грязь. Это и есть первый признак варвара: видя того, кто выше и чище, у варвара не возникает желания стать лучше, научиться чему-то или просто восхититься тем, что ему недоступно. Наоборот, ему хочется разрушить и втоптать в грязь красоту и порядочность, чтобы не чувствовать собственную ущербность.

— Но… как ты догадался, Платон? Почему вдруг заподозрил неладное и обратился к частному детективу?

— Ключ, — ответил он, целуя мои плечи. — Ты рассказала, что сидела в реанимации, а твой муж побежал домой менять замок и отнял у тебя ключ. Меня это насторожило. Все крутил в голове: как такое может быть? У человека ребенок в больнице между жизнью и смертью, а он замки меняет.

— Но зачем ему это? — не поняла я.

— Видимо, он все продумал и готовил линию защиты. Если бы ты что-то вспомнила, что-то поняла, то он бы продемонстрировал этот замок, который можно легко открыть изнутри. Ну кто ставит замок-бабочку, если в доме ребенок? Вот Дима бы и сказал, что замок стоял там всегда. А ты придумала, что был другой замок с ключом, так как ты или врушка, или сумасшедшая. Он ведь всё время утверждал, что ты — истеричка.

Я встала и подошла к окну. Распахнула его, вдыхая свежий воздух, пахнущий водой — обычный венецианский аромат: жгучая смесь мокрого камня, тайны и блуда. Полотенце свалилось на пол. Я повернулась к Платону, не стесняясь наготы. Он сидел на кровати. Широко, по-мужски и очень красиво раздвинув длинные ноги. Одним локтем опираясь о колено. И смотрел на меня. Но как! Так смотрят на чудесную картину, не веря, что вот она, рядом. Так смотрят только на тех, кого очень любят.

Я подошла к нему и остановилась. Он осторожно обнял меня и прижался лицом к моему животу.

— Я подключу все свои связи, — прошептал он. — Дима сядет. Причём сядет надолго. И учитывая, кого он убил, вряд ли он выйдет из тюрьмы, — Платон осторожно положил меня на кровать и лег рядом.

— Можно? — спросил он, целуя меня в шею.

— Я очень устала. Можно я просто посплю? Ты не обидишься?

— Это глупый вопрос, — он подложил под мою голову еще одну подушку. — Твое желание — закон. Ты не должна спрашивать. Ты должна повелевать, — он хотел встать.

Я схватила его за рукав.

— Нет, не уходи! Пожалуйста! Давай просто поспим вместе.

— Как скажешь, — он подошёл к окну и закрыл жалюзи. — Пусть будет ночь. Я погашу солнце, звезды и луну, — он лег рядом и обнял меня. — Спать и видеть сны. Красивые и разноцветные, — он положил мою голову себе на плечо.

Мне снилась беда. Она стояла под окнами гостиницы и, задрав голову, смотрела на окно моего номера. Я встала с постели и села на широкий подоконник. Беда подпрыгнула, легко взлетела и уселась с другой стороны подоконника. Между нами повисла в воздухе шахматная доска. Я никогда не умела играть в шахматы. Но сейчас точно знала: белые начинают и выигрывают. Я уверено двинула белые фигуры вперед. Беда ответила. Я не дала ей времени на размышления. Сицилианская защита — защита с помощью нападения. Я легко и быстро загнала ее в угол. Она тяжело вздохнула и… вдруг улыбнулась. Это было жутко: она оскалила черные длинные зубы и прошептала:

— Твоя взяла. Больше мы не увидимся, прощай! — она спрыгнула с подоконника и упала в темную воду канала.

Я наклонилась, пытаясь рассмотреть ее фигуру, но Венеция поглотила ее. Как сказал Чумной Доктор там, в затопленном театре: «Венеция жива не за счет любви и денег, а за счет энергии чудовищ Она сама чудовище. Сирена, морская дева, морской змей. И ей нужны жертвы».

Вчера я принесла ей в жертву чудовищ Сережи. Этой ночью я отдала ей самого страшного монстра: свою беду. Пусть темная вода поглотит темные страхи. Подобное тянется к подобному. А мне пора к свету.

Кто-то однажды сказал, что сломанный человек рождается дважды. Мне кажется, что это неправда. Сломленное не восстановить. Просто однажды проснётся другой человек, который больше никогда не будет прежним.

На следующее утро я проснулась другим человеком. Та Надя умерла. Утонула в темной венецианской воде. И я сама не знала, чего ожидать от этой новой Нади.