Глава 18. Про это

Я стою в дверном проеме. Он сидит за столом. Книга. Кофе. И смотрит на меня. Долго - дольше обычного.

- Ну то есть, - начинаю тараторить, - Я понимаю, у нас договор. Женимся, потом разводимся … моя квартира… Африка… я скучаю по ней, но… но это все бред, да?

- Нет.

- Макс, я живу у тебя, портниха шьет платье, бабушка не умирает, Катя, Петя… мой плющ теперь как будто твой плющ и я...

- Соня, - перебивает.

- Что.

- Иди сюда.

Я иду. Он встает - навстречу, не ждет - и мы оказываемся близко, как тогда, в тот вечер. Он берет мое лицо в ладони. Смотрит на меня.

- Я тоже, - говорит он.

- Что - тоже?

- Не хочу, - говорит он. - Ничего из того, что ты сказала. Не хочу.

Я смотрю на него. Его руки - теплые. Они умеют подвязать плющ, передвигать горшки туда, где светлее, варить кофе в турке, и писать от руки ровным почерком.

- Хорошо, - говорю я тихо.

- Хорошо, - говорит он.

И целует меня.

Потом - коридор, темнота, его рука в моей руке.

- Макс, - говорю я.

- Что.

- Подожди.

Он останавливается. Смотрит на меня.

- Мне надо сказать кое-что важное.

- Говори.

- На мне снова трусы с хризантемами.

Тишина. Потом он смеется. По-настоящему - не уголок губ, не почти. Смеется - низко, живо, и это так неожиданно и так хорошо, что я тоже начинаю смеяться, прямо здесь в темном коридоре.

- Соня, - говорит он.

- Что.

- Мне все равно.

- Правда?

- Абсолютно.

- Я люблю хризантемы, - говорю я. - Это нарядно.

- Я знаю.

- Это символ….

- Соня, - перебивает.

- Что.

- Замолчи.

Его спальня в темноте выглядит иначе. Я знаю ее - я жила здесь все эти дни, пялясь в белый потолок. Я знаю, что левая штора не закрывается до конца и утром оттуда падает полоска света. Но сейчас все другое - как бывает, когда знакомое место вдруг становится настоящим.

Он зажигает лампу на тумбочке - не верхний свет, маленькую, теплую. Смотрит на меня.

- Ты нервничаешь? - спрашивает он.

- Немного, - говорю я честно.

- Я тоже.

Я смотрю на него.

- Ты?

- Да.

- Макс Зацепин нервничает.

- Макс Зацепин - живой человек.

И я знаю, что это правда. Кто бы – например всякие там красотки Вики – что ни говорили, но он живой. Он чувствует. Он умеет быть не только рядом, но и близко. Так близко, что я перестаю дышать.

- Ладно, - говорю я.

- Ладно?

- Ладно в значении - иди сюда.

Он осторожный. Это я замечаю первым делом и думаю: похоже на него. Внимательный, точный - как во всем, что он делает. Не торопится. Как будто у нас есть время - и у нас есть время, это правда. Я думаю: надо перестать думать. Не получается сразу.

- Соня, - говорит он тихо.

- Что.

- Ты думаешь.

- Я не думаю.

- Ты всегда думаешь.

- Это плохо?

- Нет, - он смотрит на меня. - Но сейчас можно не думать.

- Я стараюсь.

- Я знаю.

- Макс.

- Что.

- Корова смотрит.

- Что? – таращится.

- На кресле моя пижама. Там корова. Она смотрит.

Он поворачивается к креслу. Потом вздыхает.

- Соня.

- Что.

- Я выключу свет.

- Это другой разговор, - говорю я.

Он тянется к лампе - и наступает темнота. Горячая, сладкая, страстная, прекрасная темнота. В которой мои хризантемы улетают куда-то на пол. Его руки знают, что делают, и я почему-то этому удивляюсь - хотя не должна. Он всегда такой: точный, без лишних движений, внимательный к деталям. Почему здесь должно быть иначе.

- Соня, - шепчет.

- Что.

- Дыши.

- Я дышу.

- Нет.

Вдыхаю. Он прав - не дышала.

Его ладонь у меня на талии - я знаю это прикосновение, уже знаю, - но сейчас оно другое. Тяжелое, уверенное, никуда не торопящееся. Я понимаю вдруг, что он обещал мне время - не словами, просто - и держит слово. Я тянусь к нему. Он - ко мне. Где-то посередине мы находим то, что искали.

Это не идеально. Мы подстраиваемся друг под друга методом проб - он спрашивает без слов, я отвечаю так же.

Я говорю его имя. Один раз. Не специально. Он отвечает. Но опять не словами.

Потом я думаю, что это было - честно. Не идеально. Мы чуть не свалились с кровати. А еще я сказала что-то - не помню что - и он засмеялся в самый неожиданный момент, и я засмеялась тоже, но это было так хорошо. Это было лучше, чем если бы все было правильно.

Я лежу у него на плече. Его рука у меня в волосах - медленно, рассеянно. Гладит, перебирает пряди.

- Макс.

- Что.

- Ты смеялся.

- Ты сказала смешное.

- Что именно?

- Я не помню.

- И я...

- Соня.

- Что.

- Ты сейчас еще думаешь?

Я лежу. Смотрю в потолок. Белый. Чистый. Без единого пятна.

- Нет, - говорю я.

- Хорошо.

- Макс.

- Что.

- Нам нужно пятно на потолке.

Сопит, потом вздыхает.

- Я что-нибудь придумаю, - говорит он.

- Только не рисуй. Это твоя квартира.

- Наша, - говорит он.

Просто. Без объяснений. Наша. Я лежу с этим словом. Оно теплое и настоящее - как его рука в моих волосах, как пижама на кресле, как полоска света от левой шторы, которая не закрывается до конца.

- Ладно, - говорю я.

- Ладно, - говорит он.

За окном ночная Москва. Плющ в соседней комнате добрался до второй стены. Вася цветет второй раз.

И я - я, которая боялась настоящего и всегда держала запасной выход открытым - лежу и не думаю ни о чем.

Это, наверное, и есть - дома.