Глава 3

Мастерская сапёра располагалась в конце полигона, в бывшем кирпичном гараже, от которого остались только стены и дырявая крыша, затянутая брезентом. Внутри пахло озоном, машинным маслом, металлом и чем-то едким — химикатами. Это было царство Глеба Сазонова, позывной «Щуп».

Капитан Коваль остановилась на пороге, давая глазам привыкнуть к полутьме. Помещение было заставлено столами, заваленными непонятными приборами, кусками разобранных боеприпасов, проводами. На стенах висели схемы, чертежи, фотографии мин в разрезе. В центре, под единственной тусклой лампочкой, сидел сам Щуп. Он не работал. Он просто сидел на табурете, сгорбившись, уставившись на разложенные перед ним на куске зелёного сукна предметы: тот самый взрыватель, несколько мелких деталей, пинцет, лупу. Казалось, он медитировал над ними.

— Сержант Сазонов, — позвала она, не входя внутрь.

Он медленно поднял голову. Его глаза в свете лампочки казались выцветшими, прозрачными. Он кивнул, приглашая войти, но никакого оживления или беспокойства в его лице не появилось.

Коваль осторожно переступила порог, стараясь не задеть хрупко выглядящие приборы. Она достала диктофон.

— Вы не против, если я буду записывать?

— Нет, — проскрипел он. Его голос был похож на звук ржавой петли.

Она включила запись, назвала дату, время, присутствующих.

— Сержант, расскажите, что вы обнаружили вчера на подходе к объекту.

Он посмотрел на детали на сукне, потом на неё.

— Мину. Кассетную. С датчиком сейсмики и движения. Несерийная. Самоделка, но по лекалам. — Он говорил монотонно, как заученный доклад, но каждое слово было выверено.

— Вы сказали на разборе, что для её установки нужны были время и знание маршрута группы. Могли бы вы определить временной промежуток, когда её установили?

Щуп наклонился, взял пинцетом одну из мелких деталей — крошечный, почерневший элемент.

— По окислам на контактах, по следам грунта в механизме… — он повертел деталь перед лампой, — …не менее сорока восьми часов. Но и не более семидесяти двух. Влажность.

Коваль быстро сделала пометку в блокноте, параллельно с записью. Это было важно. Значит, информацию о маршруте слили или вычислили за двое-трое суток до выхода.

— И вы исключаете, что это могло быть стандартное минирование района, а не целенаправленная установка против именно вашей группы?

Впервые за весь разговор в глазах Щупа мелькнула искорка — не эмоции, а скорее профессионального презрения к дилетантскому вопросу.

— Исключаю, — сказал он твёрдо. — Место установки — не тропа, не дорога. Это узкая лощина между скальных выступов. Единственный скрытый подход с севера. По картам её нет. Мы её знаем. Они её знали. Поставили там. Ждали.

Он отложил пинцет и снова уставился в пространство, словно исчерпав лимит речи.

— Сержант, — голос Коваль стал немного мягче, но не терял остроты, — майор Волков говорил, что подобная мина уже встречалась. При инциденте с гибелью лейтенанта Петрова.

Щуп замер. Его пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжались в кулаки. Он не ответил.

— Это правда? — настаивала она.

— Да, — выдохнул он наконец. — Похожая. Но та была проще. Это… эволюция.

— То есть вы считаете, что у противника один и тот же специалист? И он совершенствует свои методы?

— Да.

— Почему вы так уверены?

Щуп медленно поднял на неё свой прозрачный взгляд.

— Почерк. У каждого инженера — свой почерк. Заплетение проводов, тип изоляции, способ пайки… — он махнул рукой в сторону стола, как будто это объясняло всё. — Это один человек. Он учится. На наших ошибках. На наших смертях.

В его голосе прозвучала плоская, беззвучная ярость. Не личная, а профессиональная. Как у хирурга, который видит, как коллега-мясник калечит пациентов.

Коваль выдержала паузу, давая этому осесть.

— Майор Волков доверяет вашему мнению абсолютно?

— Да, — ответил Щуп без колебаний.

— А вы ему?

На этот раз пауза затянулась. Щуп не шевелился, словно каменное изваяние. Потом его губы чуть дрогнули.

— Он командир. — Этого было достаточно. В этих двух словах — весь кодекс их отношений: иерархия, долг, спасённая жизнь под Иловайском, о которой знали все, но никогда не говорили вслух.

— Вы знаете, зачем я здесь, сержант, — сказала Коваль, откладывая блокнот. — Я должна найти, где произошёл сбой. В штабе, в группе, в командире. Ваши показания указывают на утечку информации на уровне планирования. Но чтобы это доказать, мне нужны факты. Не предположения о «почерке». Конкретные данные.

Щуп наклонился, открыл ящик стола, достал толстую папку с завязками. Без всякого предупреждения он протянул её ей.

— Это всё, что у меня есть. По подрывным устройствам за последние восемнадцать месяцев. Фото, схемы, анализ. Там есть и мина Петрова. И вчерашняя. Сравните.

Это был жест не просто сотрудничества. Это был акт беспрецедентного доверия. Он отдавал ей свои архивы, свой мозг, распластанный на бумаге.

Коваль, слегка ошеломлённая, взяла папку. Она была тяжёлой.

— Почему? — не удержалась она от вопроса. — Почему вы даёте это мне?

Щуп снова уставился в свои детали. Его ответ прозвучал так тихо, что диктофон мог и не уловить:

— Потому что он прав. Гниль — не здесь. Она там. — Он кивнул куда-то в сторону, за стены гаража, в сторону невидимого штаба. — Найдите её. Пока этот… инженер… не сделал мину, которую я не смогу обезвредить.

В его голосе впервые прозвучала не ярость, а усталость. И ответственность. Груз человека, который знает, что от его мастерства зависит, кто из этих пацанов вернётся живым.

— Я изучу это, — серьёзно пообещала Коваль, прижимая папку к груди. — Благодарю вас, сержант.

Она развернулась, чтобы уйти, но его голос остановил её.

— Капитан.

Она обернулась. Он смотрел прямо на неё, и теперь в его глазах было что-то человеческое. Предупреждение.

— Будьте осторожны. Тот, кто сливает маршруты… он не остановится перед тем, чтобы убрать того, кто копает слишком близко. Даже особиста.

Он сказал это без эмоций, как констатацию факта. Как диагноз.

Коваль кивнула, холодок пробежал по спине. Она вышла из мастерской на слепящий после полутьмы свет. Папка в её руках горела грузом. Она получила больше, чем на что надеялась. Подтверждение версии Волкова. И косвенное признание его авторитета от самого закрытого человека в группе.

Но вместе с фактами она получила и предупреждение. Расследование только что перестало быть бумажной работой. Оно стало по-настоящему опасным.

А в мастерской Щуп снова склонился над своим сукном. Его пальцы, тонкие и чувствительные, как у пианиста, потянулись к взрывателю. Ему нужно было понять каждую задумку невидимого инженера. Чтобы в следующий раз не опоздать.

Он работал. Потому что это было всё, что он мог сделать. Для группы. Для «Бати». Чтобы хоть кто-то вернулся живым.

Коваль вышла из полутьмы мастерской, прижимая к груди тяжёлую папку. Груз фактов, подозрений и ответственности давил сильнее, чем картонные обложки. В ушах ещё звучал скрипучий голос Щупа: «Будьте осторожны...». Предупреждение перестало быть абстрактным, когда она нащупала холодный корпус табельного «Стрижа» под курткой.

Она шла по территории части, уткнувшись взглядом в асфальт, мозг пытался сопоставить временные рамки, маршруты, возможных предателей в штабе. Настолько погрузилась в анализ, что почти не заметила, как её обогнал молодой боец из хозвзвода.

— Товарищ капитан? Вас на КПП-2. Там срочно, — бросил он на ходу, даже не останавливаясь, и скрылся за углом казармы.

Внутри всё насторожилось. КПП-2 был дальним, редко используемым постом у старого склада. Почему именно туда? Почему не по связи? Но приказ есть приказ, а ослушание могло быть частью проверки. В её положении любое отклонение от вызова трактовалось бы против неё.

Она резко свернула, направившись к дальним корпусам. Сумерки сгущались, фонари ещё не зажгли, и длинные тени от ангаров ложились на дорогу чёрными провалами. Тишина была звенящей, лишь где-то вдалеке доносился лязг железа.

КПП-2 оказался не у склада, а у старого, полуразобранного забора в глубине территории. Освещения не было, лишь тусклый свет из окна караулки падал на бетонный пятачок. Возле будки никого не было.

— Есть кто? — громко спросила Коваль, рука уже ложилась на рукоять пистолета.

Из тени за будкой вышел человек в камуфляже без знаков различия. Высокий, широкоплечий. Его лицо было в глубокой тени.

— Капитан Коваль? Здесь, — он негромко махнул рукой, отступая назад, в ещё более глубокий мрак за углом поста.

Все её инстинкты взвыли в один голос. Ловушка.

— Предъявите документы! — скомандовала она, останавливаясь и расстёгивая кобуру.

Ответом был стремительный бросок. Не один, а сразу двое выскочили из-за будки справа. Они двигались молча, профессионально, отрезая путь к отступлению. Первый, тот, что манил, уже был в двух шагах, и в его руке блеснуло лезвие — не нож, а что-то вроде хирургического скальпеля, короткое и смертельное.

Мысли пронеслись со скоростью пули. Выстрел предупредит, но в этой глуши… Диктофон! Она рванула папку вперёд, подставив её под удар, и одновременно рванула пистолет из кобуры.

Лезвие с глухим шуршанием вонзилось в картон, но не остановилось, скользнув вниз, к её руке. Второй нападающий был уже рядом, его рука тянулась, чтобы схватить её за горло. Она успела выстрелить в воздух — резкий, оглушительный хлопок разорвал тишину.

В этот миг из-за угла соседнего ангара, будто из самой тени материализовалась, вылетела тёмная фигура. Не бежала — налетела. Стремительный, низкий подкат, и ноги сбили с ног второго нападающего с хрустом ломающихся суставов. Ещё не закончив движение, фигура уже вскакивала, и короткий, жёсткий удар ребром ладони в основание черепа первого нападающего заглушил его стон. Лезвие выпало и зазвенело об асфальт.

Коваль, отскочившая к стене будки, замерла с дымящимся пистолетом в руке. Перед ней стоял Волков. Он не был даже запыхавшимся. Его лицо в полумраке казалось вырубленным из гранита. В его руке был приклад короткоствольного автомата «Кедр», стволом он накрывал двоих корчащихся на земле людей.

— Поднять, — его голос был тихим, плоским и абсолютно леденящим.

Из-за того же угла ангара выскочили ещё двое — Шмендель и Конус. Молниеносно скрутили нападавших, обыскали, заткнули кляпами.

— Живы, «Батя», — доложил Конус, нащупывая пульс у одного из них.

— В изолятор. Никому. Понятно?

— Так точно.

Они уволокли тела в темноту так же быстро, как и появились. На бетоне остались только сломанные очки одного из нападавших и тёмное пятно.

Волков медленно повернулся к Коваль. Его глаза в темноте казались абсолютно чёрными.

— Ты жива? — спросил он тем же ровным тоном.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Адреналин бил в висках, пальцы дрожали, сжимая пистолет и порванную папку. От неё валил едкий дым — пуля, видимо, прошла в миллиметре от обложки.

— Глупо, капитан, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме льда. Усталость? Раздражение? — На подставной вызов идёшь без подстраховки.

— Я… Мне передали, что срочно на КПП, — выдавила она.

— И ты пошла. Одна. С материалами, которые только что получил от Щупа.

Он сделал шаг ближе, и она невольно отпрянула. Но он лишь протянул руку и вынул у неё из ослабевших пальцев пистолет, поставил на предохранитель и сунул обратно в кобуру. Движения были чёткими, почти отеческими.

— Это был не выстрел, а сигнал, — констатировал он. — Я был рядом. Но мог и не успеть. Они хотели взять тебя живой. Увести. Или заставить говорить.

Он посмотрел на порванную папку.

— Ты получила доказательства. И сразу стала мишенью. Теперь ты в игре по-настоящему. Выбор «презрения» ещё в силе? — В его вопросе сквозила странная, горькая ирония.

Коваль глубоко вдохнула, пытаясь совладать с дрожью в коленях. Страх отступал, его вытесняла ярость. Ярость на них, на себя, на эту ситуацию. И да, на него. За то, что видел её слабость. За то, что спас. За то, что был прав.

— Черт, — хрипло выдохнула она, поднимая голову.

Уголок его рта дёрнулся — не улыбка, а что-то близкое к гримасе.

— Пойдём. Здесь больше небезопасно.