Глава 4

Архивы Щупа пролежали на столе в каморке капитана Коваль всю ночь. Палатку ей выделили рядом с КПП — крохотное пространство с раскладушкой, столом и печкой-буржуйкой. Евгения не спала. Она пила крепкий, как смола, чай, который ей из «Чайной» принес дежурный, и вчитывалась в аккуратные, выведенные химическим карандашом схемы, вклеенные фотографии, пометки на полях.

Это было не просто собрание образцов. Это был дневник войны с невидимым противником. Каждая страница дышала холодным, методичным умом Щупа. Здесь были не только описания, но и прогнозы: «Ожидаю применение пьезоэлектрических взрывателей в следующем сезоне», «Возможна комбинация с GSM-модулем для дистанционного взведения».

И были две особые страницы. Мина, что убила лейтенанта Петрова (пометка Щупа: «Первичный образец, кустарная пайка, но точная механика»). И вчерашняя («Усложнённая модификация, промышленные компоненты, следы станка с ЧПУ»). Рядом Щуп нарисовал стрелку и написал: «Один автор. Обучается быстро».

У неё в животе похолодело. Сапёр был прав. Это была эволюция. И если первый образец убил двоих, то что сделает третий, усовершенствованный?

Она отложила папку и уставилась в потолок из брезента. Волков был прав. Проблема была не в его команде. Проблема была в системе, которая родила этого «инженера» и дала ему доступ к данным. Но кто? Штабные? Кто-то из смежных служб? Контрактники? Кто хотел ее выманить?

Утром она отправила зашифрованный запрос в свою часть, приложив сканы ключевых страниц. Запрос был срочный, с грифом «Для служебного пользования». Ответ пришёл быстрее, чем она ожидала, через четыре часа. Сухой, канцелярский:

«Капитан Коваль Е.С. Ваши материалы получены. Заключение сержанта Сазонова не может считаться экспертным в вопросах установления авторства взрывных устройств. Расследование сосредоточить на вопросах соблюдения режима секретности в/ч «Гром». Версию о внутренней утечке в аппарате штаба считать нецелесообразной без неопровержимых доказательств. О любых попытках давления на личный состав доложить незамедлительно. Полковник Гуров».

Она перечитала текст трижды. Каждая строчка была отказом. Более того — намёком, что она сама действует неправильно, поддавшись «давлению» местных. Полковник Гуров, её непосредственный начальник, человек, которого она уважала за педантичность, вдруг оказался слеп и глух.

Её пальцы сжали края планшета так, что костяшки побелели. Теперь она понимала предупреждение Щупа. «гниль — не здесь. Она там». И эта гниль была уже настолько сильна, что отвергала любые, даже самые очевидные улики.

Она вышла из палатки. День был пасмурный, ветреный. На полигоне шли обычные будни: где-то стреляли на стрельбище, ревел двигатель тягача, два бойца несли канистры с горючим. Она увидела Волкова. Он стоял у открытого борта «Тигра» и о чём-то спорил со старлеем Семёновым, тыча пальцем в разложенную на hood-е карту. Он был в своём элементе: собранный, целеустремлённый, настоящий.

Она подошла, дождавшись паузы.

— Товарищ майор. Мне нужно с вами поговорить. Наедине.

Волков посмотрел на неё, что-то прочитал в её лице — слишком жёстком, слишком бледном. Кивнул Семёнову: «Жди», — и пошёл с ней в сторону, к дальнему забору из колючей проволоки.

— Ну? — спросил он, когда они оказались вне пределов слышимости.

— Мой запрос в штаб отклонён, — отчеканила она, глядя прямо перед собой, а не на него. — Вашу версию и заключение сержанта Сазонова считают несостоятельными. Мне приказано продолжать расследование в рамках в/ч «Гром».

Волков ничего не сказал. Он достал портсигар, начал крутить самокрутку. Его движения были медленными, точными.

— Ждали другого? — наконец спросил он.

— Я ждала адекватной реакции на факты! — в её голосе прорвалось сдержанное до этого бешенство. — У вас здесь есть специалист, который видит проблему, который предоставляет материальные доказательства эволюции угрозы! И вместо того чтобы бить тревогу, они предпочитают закрыть глаза и искать козла отпущения здесь!

— Теперь понимаешь, с чем я имею дело? — спросил он тихо, прикуривая. — Это не глупость, капитан. Это система защиты. Кто-то наверху либо в доле, либо панически боится скандала. И он прикрывает того, кто сливает данные. А может, и самого «инженера».

Она отвернулась, сжимая руки в замок за спиной. Ветер трепал её безупречно убранные волосы, вырывая несколько тёмных прядей.

— Что вы предлагаете? Я не могу игнорировать приказ.

— А я и не прошу, — сказал Волков. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым. — Твой приказ — расследовать здесь. Расследуй. Но теперь ты знаешь, что ищешь не халатность, а щель. Дыру в системе, через которую уходят наши маршруты. И пока ты её ищешь… — он повернулся к ней, и его карие глаза были тяжелы, как свинец, — …ты должна понимать, что теперь и ты — цель. Тот, кто прикрывает утечку, уже знает о твоём запросе. Ты вскрыла муравейник.

Она почувствовала, как по спине пробежал тот же холодок, что и в мастерской Щупа. Но на смену страху пришло острое, почти ликовательное чувство — вызов. Наконец-то враг обрёл контуры. Он был не абстрактным «непрофессионализмом», а живым, подлым, сидящим где-то в кабинете с ковром и секретаршей.

— Я не стану меньше копать, — сказала она твёрдо.

— Я знаю, — он кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение. — Поэтому с сегодняшнего дня ты не ходишь одна. После отбоя — никуда. К тебе прикрепят человека.

— Это что, охрана? Я не нуждаюсь…

— Это не обсуждается! — его голос, впервые за всё время общения, ударил её как плеть. Низкий, раскатистый, полный неоспоримой власти. — На моём полигоне, под моей командой, ты будешь соблюдать мои правила безопасности. Или я свяжу тебя и вышлю первым же вертолётом как неадекватную. Выбирай.

Они стояли друг против друга, разделенные полуметром и пропастью взаимного непонимания, которая вдруг начала стремительно сужаться, уступая место чему-то иному — вынужденному союзу, ответственности одного профессионала за другого.

— Кто? — сдалась она, скрепя сердце.

— Щуп, — ответил Волков. — Он и так редко спит. И он лучше любого почует, если к твоей палатке подойдёт кто-то чужой. А больше мне доверять здесь некого.

Мысль о том, что молчаливый, призрачный сапёр будет её тенью, была одновременно пугающей и странно успокаивающей.

— Хорошо, — согласилась она. — А что будем делать с «инженером»? Ждать, пока он создаст мину, которую Щуп не разминирует?

Волков бросил окурок, раздавил его каблуком сапога.

— Нет. Мы его выманим. Но для этого нужна приманка. Очень ценная приманка.

Он посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, в котором что-то зрело, калькулировалось.

— Заходи ко мне в кабинет в двадцать ноль-ноль. Будет разговор. И, капитан… — он сделал паузу, — …принеси свою гражданскую одежду. Если она у тебя есть.

Он развернулся и пошёл обратно к Семёнову и карте, оставив её одну у колючей проволоки, с бешено стучащим сердцем и миллионом вопросов. Гражданская одежда? Приманка?

Она посмотрела на его широкую, непробиваемую спину, на «ёжик» седых волос, на уверенную походку. Он что-то задумал. Что-то опасное. И, похоже, теперь в этом плане была и она.

Возвращаясь к своей палатке, она почти наткнулась на Щупа. Он вынырнул из-за угла склада, как призрак, в своём вечно неснимаемом жилете с карманами.

— Капитан, — кивнул он, и его глаза скользнули по периметру, отмечая каждый куст, каждое окно. — С двадцати часов я буду здесь. — Он указал пальцем на тень от водонапорной башни, падавшую рядом с её палаткой. — Если что — свистни. Или крикни.

Он сказал это так же просто, как докладывал о мине. Без эмоций. Как факт.

— Спасибо, сержант, — сказала Коваль, и это «спасибо» было искренним.

Щуп молча кивнул и растворился так же внезапно, как появился. Теперь у неё был не только враг где-то там, в штабе. У неё была стена здесь. Стена из колючей проволоки, приказа майора Волкова и молчаливого сапёра в тени.

И, возможно, именно это сочетание — угроза снаружи и странная, грубая защита внутри — заставило её впервые за многие годы почувствовать не одиночество следователя-одиночки, а часть чего-то большего. Что-то вроде… своего места.

Она вошла в палатку, закрыла за собой брезент. Теперь ей нужно было решить, какая из её двух пар «гражданских» джинсов меньше похожа на военную форму и больше — на одежду женщины, которая могла бы влюбиться в такого человека, как Артём Волков.

Мысль была абсурдной и от этого ещё более тревожной. Она села на раскладушку, и её пальцы сами потянулись к папке Щупа. К схеме вчерашней мины. К «почерку» невидимого инженера.

Война изменила форму. Но она продолжалась. И теперь Евгения Коваль собиралась вступить в неё по-настоящему.