Глава 39. Музыка в одних наушниках

Октябрьский вечер выдался по-петербургски промозглым. За мансардными окнами их квартиры завывал ветер, швыряя в стекло пригоршни ледяного дождя. Но внутри, под самой крышей, царил абсолютный, теплый уют.

Лера сидела на полу перед своим массивным деревянным мольбертом, установленным под скосом крыши. На ней были ее любимые, испачканные краской джинсы и огромная толстовка Марка, рукава которой приходилось подворачивать трижды. Она была полностью погружена в работу над серией иллюстраций. В ее ушах торчали беспроводные наушники, и она, слегка покачивая головой в такт невидимому ритму, размашисто наносила мазки на холст.

Марк сидел на их огромном изумрудном диване, в котором можно было буквально утонуть. Перед ним на журнальном столике лежал открытый ноутбук и толстый медицинский справочник. Он должен был готовиться к завтрашней сложной операции, но последние десять минут читал один и тот же абзац. Его взгляд упрямо соскальзывал на Леру.

Он наблюдал за тем, как она морщит нос, когда смешивает на палитре кадмий и ультрамарин, как закусывает губу в моменты максимальной концентрации. Она была похожа на дирижера, управляющего невидимым оркестром.

Марк тихо закрыл справочник. Он поднялся, бесшумно подошел к ней и опустился на корточки рядом с мольбертом.

Лера не замечала его присутствия, пока он осторожно не коснулся ее плеча. Она вздрогнула, моргнула, выныривая из своего транса, и вытащила один наушник.

— Ты меня напугал, — с улыбкой выдохнула она, откладывая палитру. — Что-то случилось? Я слишком громко дышу и мешаю тебе читать про клапаны?

— Ты не дышишь, ты устроила здесь настоящий экспрессионистский перформанс, — Марк кивнул на холст, где бушевало море насыщенных красок. — Мне просто стало интересно, что за топливо в твоей голове, если оно заставляет тебя писать с такой яростью.

Лера хитро прищурилась.

— Хочешь послушать?

— Как врач, я должен оценить уровень децибел, которым ты травмируешь свои барабанные перепонки, — невозмутимо ответил он, хотя в глазах плясали теплые искорки.

Лера протянула ему свободный наушник. Марк принял его и вставил в правое ухо. Затем он сел прямо на светлый дубовый паркет, опираясь спиной о ножку мольберта, так что их плечи соприкоснулись.

Он ожидал услышать что угодно — тяжелый рок, под который она обычно занималась уборкой, или легкомысленный инди-поп. Но вместо этого наушник взорвался густым, мощным, почти осязаемым звуком виолончели, к которому через секунду присоединился тяжелый, надрывный бит. Музыка была кинематографичной, напряженной, словно саундтрек к фильму о надвигающейся буре.

Марк удивленно посмотрел на нее.

— Вот под это ты рисуешь любовь? — он скептически выгнул бровь, кивая на холст, где сквозь темные тона пробивался яркий, теплый свет.

— Под это я рисую преодоление, — тихо поправила Лера. Она положила голову ему на плечо. — Любовь — это же не только розовые облака и карамель. Это когда всё вокруг рушится, ветер сбивает с ног, а ты всё равно держишь человека за руку. Эта музыка... она как пульс. Слышишь?

Марк закрыл глаза и прислушался. Виолончель действительно вела ритм, поразительно похожий на учащенное сердцебиение. Уверенное, сильное, упрямое.

Он сидел на полу, слушая музыку в одном наушнике с девушкой, которая перевернула его жизнь с ног на голову. В этот момент граница между их мирами, и без того тонкая, исчезла окончательно. Он понял, как она чувствует. Она пропускала через себя весь этот хаос звуков, чтобы выдать на холст чистый свет.

— Знаешь, — пробормотал Марк, не открывая глаз и нащупывая ее руку своими длинными пальцами, — если бы я оперировал под этот трек, я бы, наверное, закончил сложный порок за полчаса вместо четырех.

Лера тихо рассмеялась, и вибрация ее смеха передалась ему через плечо.

— Договорились. Завтра перед операцией я скину тебе свой плейлист для особо сложных случаев. Будешь спасать жизни под виолончель.

— Только если ты пообещаешь иногда снимать наушники и разговаривать со мной, — он открыл глаза и повернул к ней голову. Их лица оказались непозволительно близко.

Лера вытащила второй наушник из своего уха, и музыка мгновенно стихла, уступив место шуму дождя за окном.

— Я могу вообще их выбросить, если ты попросишь, — прошептала она.

— Не вздумай, — Марк потянулся к ней и мягко коснулся ее губ. — Мне нравится, как ты звучишь. Во всех смыслах.