Глава 14

Я подошёл без крика, без шума.

Ведь подойти действительно был повод.

И как сказал ей:

— Ну здравствуй, Ум… гхм… девушка!

А она мне:

— Ну здравствуй, Вов… гхм… Артуро.

Хотя… ладно, вру, конечно же. В ответ на приветствие синьорина раззявила рот так, что внутрь безо всяких фантастических допущений могла залететь ворона, а затем нечленораздельно заверещала:

— ААА-АА-А!!!

Я же терпеливо ждал, пока приступ паники схлынет. В таких ситуациях главное не наседать, не дёргаться и не пытаться перекричать. Девушка и так на взводе, а любое резкое движение с моей стороны может спровоцировать новую волну истерики. Может она думает, что я тоже аномалия? Ну да, может. Поэтому я просто стоял, сложив руки на груди, и смотрел на неё так участливо, как только мог.

— А-а-а-а? — крик чуть поутих, и только тогда:

— Вы звали на помощь, — спокойно сказал я. — Так чем я могу вам помочь-то?

Девушка перестала орать и вытаращила глаза. Уж не знаю, кого она ожидала увидеть на моём месте, но будто бы осталась не совсем довольна.

— В-в-вы кы-кы-кыто? — спросила она, заикаясь.

— Повар, — честно ответил я. — Артуро Маринари, владелец ресторана «Марина» в Дорсодуро.

Зачем ей эта информация я не совсем понял, потому что в ответ девушка начала тараторить свою биографию:

— Я вы-вы-возвращалась с бы-бы-бала! Я ни-ни-ни-и-и, тьфу ты! Не успела добраться до дома, упала и пад-пад-подвернула ногу, бы-бы-бы-больно! Па-па-А-а-магите, туман меня сейчас пра-А… Пра-А… Пра-А…

— Прошу прощения, синьорина, за нескромный вопрос: у вас проблемы с дикцией? — спросил я.

Девушка покраснела и начала мучать букву «Д».

— Д-д-д-д-д-д…

— Да, — ответил я вместо неё. — Не переживайте так, прошу вас.

А не переживать девушка явно не могла — дрожала, сжимала сумочку и плакала, размазывая тушь по щекам. Открывала рот в попытке что-то сказать, но… как мне кажется, я слышал уже достаточно.

Да и туман за её спиной подкрался уже почти вплотную. Перекошенные рожи выли, пальцы тянулись, а теперь ещё и инфернальный шёпот появился. Что ж. Тяжко вздохнув о своей доле, я подошёл к туману поближе и вытянул вперёд руку с чёрной меткой.

Туман замер. Лица, что торчали из него, теперь были оскалены не от злобы, а от первобытного ужаса. Почуяли, собаки такие, чем пахнет. Вжух! — и туман свалил в переулок, будто кто-то включил в переулке гигантскую вытяжку.

Девушка заметила. Девушка оценила. Одарила меня круглооким взглядом и настолько широким ртом, какого обычно даже стоматологи не удостаиваются.

— Ни-ни-ничего сь… сь… себе, — выдохнула она. — А все повара так умеют? — а тут вдруг замерла и повторила: — А все повара так умеют? А все повара умеют так? А так все повара умеют? Подождите-ка… я что, не заикаюсь?

Она коснулась пальцами губ. Провела по ним осторожно, будто проверяя, на месте ли они и снится ей всё это, а потом улыбнулась. Робко и неуверенно, но улыбнулась.

— Да вроде бы нет, — я пожал плечами и улыбнулся ей в ответ. — Кажется, вы и правда не заикаетесь. Поздравляю! Кажется, вы исцелились.

— В каком смысле исцелилась? — синьорина не верила самой себе. — Я ведь с самого детства заикаюсь! С трёх лет! Врачи говорили, что это не лечится, и что надежды нет! Логопеды разводили руками, а вы говорите…

— Поздравляю, — повторил я. — Врачи, по всей видимости, ошибались, с ними такое бывает. Заикание, оно ведь как с икотой почти, так ведь? Стоит хорошенечко напугать и проходит. Вот вы испугались тумана и вуаля.

Она открыла рот. Закрыла рот. Снова открыла. Явно хотела что-то возразить, но не могла подобрать слов. А может просто привыкла, что любая попытка что-то сказать превращается в мучительное выдавливание звуков, и теперь не знала, как распорядиться внезапно этой нежданной свободой говорить всё, что хочется.

А что до моих слов…

Ну да, теорию я выдал спорную, но… а почему бы и нет? В целом, оно же логично. Во-первых, людей пугают чтобы прошла икота. А во-вторых, если людей можно напугать до такой степени, что они начинают заикаться, значит и в обратном направлении этот приём тоже может сработать. Клин клином, как говорится.

— Вам помочь добраться до дома? — спросил я, глядя на сломанный каблук девушки. — Могу на руках донести. Правда, у меня всего лишь одна работает, но уж как-нибудь донесу. Вы лёгкая на вид.

— Нет-нет, не надо, — сказала она, поднимаясь на ноги. — Я сама. Просто потихонечку. Не хочу быть для вас обузой.

— Как скажете, — не стал настаивать я.

Ну а как иначе? Венецианки! Гордые, самостоятельные, себе на уме. Она будет хромать, кусать локти, скрипеть зубами, но помощь лишний раз не примет. Потому что сама себе должна доказать, что справится. Сила и независимость!

Я не стал спорить. В таких ситуациях любой спор станет пустой тратой времени и нервов, ещё и поругаться до кучи можем. Ведь если человек хочет быть героем в собственных глазах, пущай будет, мне не жалко. Её задача не упасть в грязь лицом в метафорическом смысле, а моя — не дать ей упасть лицом в прямом смысле. Ведь под ногами у нас не грязь, а очень даже твёрдая мостовая.

— Давайте хотя бы под руку? — предложил я и тут же уточнил: — Это не помощь! Просто этикет! Мужчина обязан предложить даме руку.

— Спасибо, — тихонечко сказала синьорина, всё-таки взяла меня под руку, и мы пошли.

А по дороге девушка взяла, да и разговорилась. Можно было бы подумать, что от шока, хотя мне казалось — скорее из-за того, что всю предыдущую жизнь предпочитала помалкивать.

— Меня зовут Елена Морелли, — тараторила она. — Я художница, пишу картины маслом, в основном венецианские пейзажи и портреты, выставлялась в Париже, Лондоне и даже в Нью-Йорке, в небольшой частной галерее в Сохо, а сегодня у меня была выставка в дворце Дожей и… ху. ху… ху! — кислород поступил в лёгкие, и Елена продолжила: — Ну как сказать «у меня»? Не у меня, а вообще, это был слёт молодых художников, совместный проект, мы вместе выставляли свои картины, а потом праздновали после закрытия, чуть засиделись, я опоздала и решила пойти домой пешком, потому что думала что успею, и что ничего страшного не случится, но потом…

Ох…

— Елена, простите, — перебил я. — А вы всем незнакомцам так много о себе рассказываете?

— Нет, — честно призналась девушка и похлопала глазами. — Просто… ну вы меня поймите, синьор. Я семнадцать лет заикалась! Не могла нормально разговаривать с людьми, не могла познакомиться с кем-то, не могла себе даже кофе заказать, а теперь я могу разговаривать с людьми, знакомиться с кем-то и даже…

— Кофе заказать, — кивнул я.

— ДА!!! А ещё я боюсь, что это моя единственная возможность в жизни, чтобы выговориться, и что всё случится как в сказке, поутру чары рассеются, заикание вернётся и я снова вернусь к прежней жизни. А теперь простите меня, синьор, но я должна пересказать вам одну интересную документалку про…

Да-а-а… такой напор вообще ничем не остановить. А я и не собирался, по правде говоря. Став свободными ушами, я вёл девушку по направлению к дому и слушал, слушал, слушал. А когда мы наконец-то дошли поблагодарил её за кучу новой информации и пригласил в ресторан.

— Обязательно посетите «Марину», — настаивал я. — Просто обязательно. Угощу вас чем-нибудь вкусным, например… как вы относитесь к ризотто?

— Обожаю!

— Значит, договорились…

Дверь за Еленой захлопнулась. Я постоял рядом с ней ещё минутку, пытаясь сообразить где я вообще нахожусь и куда мне идти, а потом двинулся в путь до «Марины». И тут же с удивлением понял, что рука болит значительно меньше. А ещё, что вот именно с такой болью я смогу провалиться в сон. Определённо смогу.

Но есть один момент, который стоит обдумать… а не ушла ли боль из-за того, что помог девушке? Случайность или закономерность? Ведь если окажется, что мне теперь нужно вершить добрые дела ради того, чтобы рука угомонилась, это что же получится? Днём он обычный повар Артуро Маринари, а по ночам супергерой Маринарыч, что спасает прекрасных дам и весь мир от неприятностей… звучит… так себе.

Во-первых, это ведь в трико ходить придётся, а я ведь провёл всю жизнь на кухне и потому привык к более свободной одежде. А во-вторых, если я ночами буду делать добро, чтобы добыть себе сон, то логика рушится. Спать-то в таком случае когда?

И вообще! Если я с недосыпа пересолю лазанью, то словлю депрессию.

Обратно до ресторана я добрался до приключений, действительно смог уснуть, а утром наступило утро. Не такое приятное, к слову, как мне бы того хотелось. Первым делом я почувствовал, что у меня почему-то мокрая ступня, а открыв глаза обнаружил Оборванчика.

Кукла сидела у меня в ногах с листочком и ручкой в руках, и обильно капала слюной.

— Твою жешь… Оборванец! — крикнул я. — Ты как сюда попал⁈ Я же вчера засунул тебя в ящик! А тот ящик в ещё один ящик и цепями обвязал! Ты как выбрался-то вообще?

Оборванчик не ответил.

— Дай сюда, — я выхватил листочек, чтобы посмотреть, что он там намалевал и тут же присвистнул. — Ничего себе…

Кукла зачем-то зарисовала мои татуировки. С какой-то нереальной страстью к мелочам перенесла каждую линию и каждый завиток на бумагу.

— И зачем? — спросил я.

А ответ опять тишина.

— Какой-то ты чушью занимаешься, — вздохнул я и скомкал листочек. — Может, тебе лучше букварь подарить? Или на курсы рисования записать, раз ты так любишь калякать? О! Точно! Придумал! А может быть мне тебя к Венецианке отправить?

Кукла едва заметно дёрнулась. Едва заметно, но я уже научился считывать все эти микродвижения.

— Во-о-о-от, — улыбнулся я. — Попался. Значит, чем-то тебя всё-таки можно пронять.

Оставив тряпичного болвана в луже собственных слюней, я встал, оделся и спустился вниз принимать у Петровича смену.

— Петр-Р-р-Р-рович! — почему-то сегодня я испытал резкий прилив нежности к домовому. Схватил его в подмышечный захват и хотел было взъерошить волосы, но вспомнил что рука-то у меня одна. А потому… отпустил.

— Совсем больной? — уточнил домой, одёрнул рубаху и повёл меня показывать заготовки. В конце концов заявил, что умотался за ночь и собирается спать, а мне пожелал хорошей смены.

— Иди-иди… так, — я мысленно прикинул фронт работы.

Прикинул, а потом вдруг понял, что сперва нужно доделать одно дельце. Вышел в зал, подошёл к Венецианке и сказал:

— Синьорина, здравствуйте. Кажется, я просил вас переехать в соседний зал и объяснял, что там без вас вообще никак. Восхитительная оправа, смею заметить с уникальным причалом, ждёт не дождётся свой бриллиант. Прошу вас. Пожалуйста.

Тут мне показалось, что Венецианка на картине… подмигнула, что ли? Или показалось? Или нет? Общение с неодушевлёнными предметами накладывало свой отпечаток, но в идеале я этим искусством до сих пор не овладел.

Ладно… значит, возвращаемся к работе. Новое кафе я переделал не только в зал для гостей, но и помимо прочего в небольшую кладовку. Чтобы не бегать туда-сюда-обратно мимо гостей с продуктами, что как бы противоречит всяким правилам сервиса, туда я перенёс именно сыпучку. Крупы, сахар, соль, консервы кое-какие. Всё, что можно отщипнуть для работы, и потом не возвращаться в течении дня.

Так вот именно туда-то я и направился. Взял чек-лист продуктов, чтобы набросать закупку и…

— О! — остановился прямо на пороге. — Прекрасно выглядите, синьора! — сказал я Венецианке и немного поклонился. — Рад, что вы прислушались к моим рекомендациям и переехали так быстро. Благодарю!

А дальше весьма довольный собой двинулся дальше, но-о-о…

— Стоп.

Обернувшись, я присмотрелся к картине повнимательней и понял, что это НЕ МОЯ Венецианка. Та, что висит в основном зале, была написана в тёплых тонах — волосы она красила то в рыжий, то в каштановый, а ещё в «кадре» всегда присутствовало что-то типа камина или кирпича или золотого украшения или… ну понятно, короче говоря.

Эта же Венецианка была холодной и черноволосой. Да и лицо! Даром что в карнавальной маске, но что же это я? Свою собственную Венецианку не узнаю?

— Твою-то мать, — выдохнул я. — Это вообще как так-то?

Я подошёл и потрогал раму. Старая, деревянная, с искусной резьбой, но всё равно — другая. Другая Венецианка, не моя, не та, которую я просил переехать в новый зал, а новая и непонятно откуда взявшаяся!

— Артуро! — тут раздался голос Джулии за спиной. — Ты чего тут так долго возишься? У нас ЧП! Посудомоечная машинка стала плохо работать! Смотри, вернула мне грязный бокал! Прямо с остатками помады чьей-то! Ты посмотри-посмотри!

Я обернулся посмотреть на бокал, но не успел оценить степень загрязнения. Проследил лишь за тем, как он выскальзывает из рук кареглазки, падает на пол и разбивается вдребезги.

— Да ладно⁈ — широко-широко распахнув глаза сказала Джулия. — Их что, теперь две⁈ — а затем, кажется, вывихнула челюсть.

— Ага, — кивнул я. — Вот и я думаю, что это замечательно. Теперь в каждом зале будет своя Венецианка. Гармония, симметрия, все дела.

Вернувшись на кухню, я конечно же думал о картинах и их природы.

Две Венецианки. Две звезды, две светлых повести. Одна тёплая, другая холодная, день и ночь, огонь и ледышка. Надеюсь только, что они не размножаются со скоростью открываемых мною заведений, а то ведь так и до беды недалеко. Будут появляться в каждом ресторане, и что мне потом с ними делать? Эдак обесценятся ведь!

А хотя… есть одна мыслишка.

Отложив нож, я снова вышел в зал и подошёл к Венецианке номер раз. Посмотрел ей прямо в глаза, а потом взял и вытянул вперёд проклятую руку.

— Смотри, что у меня есть, — сказал я. — Видишь вот эту штуку, а? Она призрачные корабли обращает в бегство, и туман разгоняет, так может… испугаешься, а? Может, на тебя тоже подействует?

А в ответ тишина. Венецианка смотрела на мои зловещие татуировки с явным равнодушием. Ни испуга, ни интереса, ни намёка на то, что она вообще что-то заметила. Плевать ей было на чёрную метку.

— Ну ладно, — я засунул руку обратно в карман.

На других аномалиях работало, а вот на ней почему-то нет. Ну… как минимум я попытался, верно?

С момента старта социальной программы, мы с кареглазкой открывались на час раньше. Ну… чтобы успеть обслужить всех бездомных. И потому стоило мне лишь щёлкнуть замком, как в зале появился первый гость. Джонни.

Вот только совсем не тот Джонни, которого я запомнил! Конкретно этот был мытый, бритый, аккуратно причёсанный и одетый в новое модное пальтишко, которое на мой вкус было ему чуть великовато, но… в любом случае разница — небо и земля!

Вот только почему-то, не смотря на все свои чудесные преображения, мой любимый бездомыш выглядел грустным. Взгляд в пол, плечи висят, губы дрожат.

— Синьор Маринари, — сказал он и тяжко-тяжко вздохнул. — Вот… пришёл к вам в последний раз. Прошу вас, дайте чего-нибудь поесть. Хоть каши. Хоть хлебных крошек, я съем всё что угодно. Я верю, что ваша божественная пища поможет мне провернуть многомиллионную сделку, я чувствую это. Не знаю почему, но после вашей еды мысли становятся яснее, а идеи ярче…

— Это да, — кивнул я. — Вот только… а почему ты пришёл ко мне в последний раз, Джонни?

Бездомный посмотрел на меня с удивлением. С искренним и настоящим, как будто бы я только что на полном серьёзе начал утверждать, что корова зелёная, а трава говорит «му».

— Как? — ахнул Джонни. — Вы что, не знаете?

— Не знаю о чём? Не томи, пожалуйста.

— Синьор Маринари! — схватившись за сердце, Джонни чуть отшатнулся. — Да как же так⁈

— Рассказывай уже!

— Сегодня утром префект отменил закон, — сказал он. — Тот самый, по которому вы должны были кормить бездомных за счёт города. Город больше не платит, синьор Маринари.

— Так. А вот с этого момента поподробней…