Глава 20

Новый день, новое утро. Как обычно в зал я спустился самым первым — крепко мне полюбилось это время «для себя». Без утренней суеты, гостей, звона посуды и людей, которые так и норовят приспособить префекта Маринари под собственные нужды.

Следуя к кофемашине, я чуть задержался у полки с куклами. Оборванчик до сих пор не вернулся.

— Доброе утро, — обратился я к Принцессе, которая сидела на своём обычном месте, чинно сложив ручки на коленочки. — Как настроение? Вестей от твоего друга нет пока?

Кукла, разумеется, не ответила. По той простой причине, что она кукла и разговаривать ей не положено. Однако я всё равно постоял и подождал. Почувствовал себя немного глупо, махнул рукой и обернулся к картине.

Забил на кофе, вышел из-за бара и вплотную подошёл к картине Венецианки.

— Утро доброе! — улыбнулся я картине. — Как спалось?

И тут же подумал о том, что веду себя как мультяшная принцесса. Осталось только, чтобы голуби-боксёры принесли мне в клювиках глаженную рубашку, а потом уселись на плечо и защебетали что-нибудь восторженно-мелодичное. И ещё чтобы в окне показалась морда Тугезного Коня с полевыми цветами в зубах.

Что ж? Когда-нибудь… уверен, когда-нибудь всё так и будет. Но к картине! Сегодня Венецианка почему-то выглядела очень уставшей. Она сидела в кресле, положив ногу на ногу и обмахивалась веером. Лицо утомлённое, под глазами залегли тени.

— Хм-м-м, — тут я и сам нахмурился. — Синьорина, вы как? Не приболели часом?

И вот вопрос: а могут ли картины вообще болеть? С одной стороны, изображённая на холсте барышня явно двухмерна и никаких органов у неё нет. С другой стороны, в Венеции возможно всё. Может, Венецианка переутомилась после фестиваля? Столько людей, столько нечисти, столько эмоций…

Ладно. Я заварил себе чашку кофе, вышел на летнюю веранду, сел за столик и глубоко втянул ноздрями прохладный утренний воздух. Затем вытащил из кармана заготовку для родового перстня, — ту самую, из итрий-церия, что мне прислали из Российской Империи. Скоро-скоро этот холодный кусочек металла должен был стать первой и главной печаткой рода Маринари. Я сидел, крутил его пальцах и периодически переводил взгляд с него на перстень деда.

Два кольца, стало быть. Две эпохи. Две судьбы. Две, в конце-то концов, светлых повести!

— Утро, — раздалось сбоку.

Сегодня я даже не вздрогнул. Просто повернул голову и кивнул Ане, которая уже расположилась на соседнем стуле. Думал, что никогда не привыкну к этим её бесшумным перемещениям в пространстве, но вот же — привыкаю.

— Ань, — вздохнул я. — А ты можешь как-то обозначать своё присутствие акустически?

— Нет, — отрезала сестра. — Мне же нужно как-то форму поддерживать, верно?

— Верно. Что-то ты сегодня рано нарисовалась. Не спится?

— Ага.

— Кофе будешь? — я кивнул на свою кружку. — Я ещё не отхлебнул даже ни разу. Не успел.

— Да я не брезгливая, — сестра забрала кофе, сделала глоток и зажмурилась от удовольствия. — Не знаю, что у тебя Конан делает с зерном, но что-то делает…

— Наверняка, — согласился я и решил спросить: — Так это… где ты, говоришь, обитаешь-то сейчас?

— Ничего такого я не говорила, — улыбнулась Анна Эдуардовна. — Потому что вдруг тебя будут пытать, а ты не выдержишь, расколешься и сдашь все пароли с явками?

— Честно говоря, единственный человек, которому по силам расколоть меня пытками, прямо сейчас сидит напротив.

— О-о-о, — сестра уважительно покивала головой. — И снова хорошая попытка, но нет. Извини, но я слишком дорожу своей анонимностью.

Мы посмеялись, а после я вернулся в «Марину» и заварил ещё один кофе, на сей раз уж точно для себя. Вернулся, сел, устроился поудобней и спросил:

— Итак?

— Итак, — кивнула Анна Эдуардовна, сложила руки на столе будто школьница и посмотрела на меня максимально серьёзно. — На повестке дня стоит вопрос.

— И какой же? — уточнил я, хлебнув кофе.

— Мы с тобой так толком и не обсудили, что нам делать с титулами, — сказала сестра.

— Не понял. А что с ними делать? Гордо носить разве что! Другого применения, хоть убей, не вижу…

— Я про другое, — Аня покачала головой. — У нас с тобой род общий или нет? Ты — граф Маринари, глава рода. Я — графиня Сазонова. Смекаешь, да? Фамилии-то разные. И я по этому поводу уже окончательно запуталась.

— Ну а ты как хочешь? — спросил я. — Общий или не общий?

— Я хочу общий, конечно же. Но… фамилии же. И дед опять-таки…

Она замолчала и отвела взгляд.

— Точно, — вздохнул я. — Дед…

Так мы и просидели, глядя в содержимое кружек, примерно с минуту. Думали о своём и слушали, как вода плещется о камень мостовой от первых проплывающих мимо гондол. Дед. Фамилия. Взять и перечеркнуть её?

— Ну слушай, — я наконец собрался с мыслями. — Обидно, досадно, но тут наши дорожки, по всей видимости, расходятся. К тому же у рода может быть только один глава, а ты, насколько я понимаю…

— Ой, — скривилась Аня и махнула на меня рукой. — Перед кем другим прибедняться будешь, ладно? Ты глава рода. Был, есть и будешь в дальнейшем. Я не претендую.

— Да ладно? — улыбнулся я. — А как же самая главная и очень великая графиня Анна? Помнится, ты чуть было не визжала от радости, когда письмо пришло.

— А я и буду графиней, — Аня хитро сощурилась. — Да тех пор, пока ты не женишься. А женишься ты… ну… будем говорить откровенно, да? Такими темпами ты женишься только когда у тебя внуки в школу пойдут, не раньше.

— М-м-м…

— Не урчи! — тут Аня снова посерьёзнела. — И да. Мне ведь ещё один сон приснился.

— Про деда?

— Про него.

— А почему ты не говорила⁈

— Вот, говорю, — сестра подняла на меня глаза. — Проснулась и пришла рассказывать.

— Ну так давай же! Что там было?

Тут я почувствовал, как внутри закипает тревога. И в который раз чуйка меня не подвела.

— Всё было очень странно, — Аня говорила медленно, очень тщательно подбирая слова и пытаясь сформулировать неформулируемое. — Дед говорил… знаешь, как будто сквозь кисель какой-то? Глухо так, прерывисто. И у меня было чёткое ощущение, что кто-то или что-то его удерживает. Держит, не отпускает, стоит между мной и ним, и не даёт нормально изъясняться.

— Что именно он сказал?

Аня поджала губы, подняла бровь и покачала головой, как будто бы сама себе не верила.

— Дед сказал, что род Сазоновых своё изжил. Что фамилия это просто набор букв, и чтобы я не парилась по этому поводу.

— Набор букв, — повторил я. — Ну… допустим? А Артёмка наш?

— А что Артёмка? — тут Анна Эдуардовна отпустила мрачные думы и резко оживилась. — Кстати, Артёмка же! Представляешь, у нашего брата настоящий талант к клинингу. Ты не поверишь, насколько он тщательно убирает баржу, ну прямо золото, а не человек. Я ему даже немножечко поколдовать разрешила…

— Серьёзно?

— Да-а-а!

— Но…

— Ты дослушай! — хохотнула Аня. — Он себе по-шустрому какой-то чудо-состав сварил из подручных материалов. Палубу им натирает теперь и, не поверишь, чайки как только гадят на неё, дерьмо сразу же испаряется! Без следа, без запаха, без… без ничего вообще!

— Серьёзно?

— Вполне! Ты только представь, если производство наладить такого вот средства? Мы же озолотимся!

Тут я не сдержался от смеха. Великий и ужасный Артём Сазонов — изобретатель универсального септика.

— Ладно, — в конце концов сказал я. — Это хорошо, что человечек постепенно в норму приходит. Значит, трудотерапия даёт свои плоды. Но как бы там ни было, он Сазонов и надо думать. И да! На твой счёт я, если что, не настаиваю. Хочешь оставить дедову фамилию — оставляй. Уверен, есть способ уладить всё это дело юридически.

— Да не, — отмахнулась сестра, а затем медленно, смакуя каждую букву, произнесла: — Анна Маринари… звучит?

— Звучит, — кивнул я.

А про себя подумал, что сестра теперь несколько дней будет занята, примеряя на себя фамилию будто очередное платье. Вон, уже сидит, вся из себя мечтательность. Но тут:

— Ой, — Аня вдруг резко нахмурилась. — Я ещё кое-что вспомнила. Клянусь, вот только сейчас. Знаешь ведь, как со снами бывает? Тут помню, тут не помню.

— Знаю-знаю… что вспомнила-то?

— Я чуть отчётливей вспомнила то чувство из сна. И чувствовала я, что… как будто деду нужна наша помощь.

— «Как будто»? — переспросил я. — Или нужна?

— Ну ты же знаешь деда! Он…

— Дед?

— Он гордый! Он не попросит. А глаза у него меж тем были такие грустные-грустные. Как будто он… ну… знаешь? Как будто он прощается со мной. Я имею в виду навсегда, — Анна Эдуардовна замолчала.

Я же снял перстень Богдана Сазонова с пальца, покрутил его в руках и пообещал, что:

— Я обязательно подумаю, что нам теперь делать. Пришло ко мне понимание, что пришло время. Вот только для чего пришло время и что именно делать я пока не понимаю. Но пойму. Обязательно пойму, — я вздохнул и надел кольцо обратно. — Ну а пока не расстраиваемся раньше времени! И да, рабочий день настаёт! Пора трудиться!

— Точно! — Аня вскочила, чуть было не опрокинув стул. — Сегодня же платформу привезут! Приплывут? При… волокут? Притранспортируют, во!

— Какую платформу? — сперва не понял я.

— Ну эту! Бывшую буровую установку! Я же говорила, что мы за её счёт расширяться планируем.

— А-а-а, — протянул я. — Да-да, точно, вспомнил. Помощь нужна?

— Пока что нет, — отмахнулась сестра. — У меня сейчас на барже помощников целая куча. И все они как раз уже должны были отойти от фестиваля. И кстати…

— Чего? — насторожился я.

— Братик мой любимый братик, — улыбнулась Анна Эдуардовна. — Брати-и-и-и-ишечка мой…

— Ань, ты меня пугаешь.

— Ты уже подумал насчёт герба рода Маринари? — спросила сестрица. — Я тут что подумала? Давай, на нём будет лилия изображена?

— Лилия? — удивился я. — А почему лилия?

— А почему нет? — она усмехнулась. — Тебе ведь если волю дать, то у нас будет герб в виде перекрещенных половника и лука-порея. Или блендера какого-нибудь со сковородкой. Никакой эстетики.

— Ой, иди уже, а? — улыбнулся я. — Платформу свою встречай.

Сестра заливисто рассмеялась, а уже в следующий момент из-под стола вырвались клубы чёрного дыма, в которых она в конечном итоге и исчезла. Драматично так, как в театре. Я уж думал ушла окончательно, но тут откуда-то с крыши услышал крик:

— Подумай насчёт лилий! — и снова развесёлый смех.

«А семья у нас, всё-таки, интересная», — подумал я, допил кофе и отправился работать работу. День начался как обычно: сперва я разгрузил Бартоломео с его парнями, потом загрузил их полуфабрикатами, потом покормил синьора Андрея, отдал завтрак, поругался с Петровичем, помирился с Петровичем, пару раз услышал от Джулии что я ненормальный… короче говоря, текучка.

А вот после завтрака понеслись приключения. Стоило мне выдохнуть после запары, как сразу же зазвонил телефон:

— Шеф! — голос Аугуриели был максимально взволнованным. — Всё готово!

— Что готово?

— Я нашёл Сальвана! — выпалил домовой. — Как вы и просили, — а потом задумался и добавил: — Точнее не я нашёл, а мои люди. Точнее не мои люди, а люди отца. Точнее не люди даже, а домовые.

— Я понял-понял, можешь не продолжать. И когда же наш леший готов подойти на собеседование?

— А вот тут проблемка, — неловко хохотнул Аугуриели. — Не подойдёт он никуда. Нам самим идти придётся.

— Куда?

— Так я ведь уже говорил. Сальван живёт в цветочной лавке на окраине Каннареджо…

— … между фикусом и пальмой, — вспомнил я. — Точно-точно. Что ж… придётся идти.

— Шеф! А можно составить вам компанию?

— Не «можно», Аугуриели, а нужно. Жду тебя в «Марине», и отсюда вместе двинем.

— Ага, хорошо, — сказал домовой.

Сказал, а уже в следующий момент я аж трубку от уха отдёрнул. Начались какие-то лютые помехи, хрипы, треск, а следом будто из глубокой пещеры голос Аугуриели:

— Шеф, я пришёл.

Обернувшись назад, я увидел, как домовой уже стоит посередь зала, смотрит мне прямо в глаза и прижимает телефон к уху. Камин? Бли-и-и-н…

— Алло? Шеф?

— Трубку-то положи…

— А, ну да, точно.

Медлить мы не стали и сразу же вышли в сторону Каннареджо. Найти лавку оказалось довольно легко — фасад её был, мягко говоря, приметным. Он занимал собой весь первый этаж одного из довольно больших палаццо и был выкрашен в ярко-жёлто цыплячий цвет, чем откровенно портил картинку Венеции. А что меня особо напрягло, так это вывеска: «Контарини и сыновья», — а дальше перечисление всего того, что тут продаётся вплоть до семян и горшков.

— Контарини, — я обратился к моему заместителю. — Это тот Контарини, который…

— Да, шеф, — домовой хохотнул. — Но прикол заключается в том, что никаких сыновей у него нет. И дочерей, к слову, тоже.

— Не размножается, — удовлетворённо кивнул я. — Уже хорошо. Ну что, пошли?

— Вперёд, шеф!

И стоило нам лишь войти внутрь, как из-за зарослей чего-то папоротникообразного я услышал громкую, срывающуюся на крик ругань:

— Ты никуда не пойдёшь, гадина такая! — орал злющий голос.

— Ну бли-и-и-ин, — отвечал ему другой, жалостливый и ноющий. По ощущению он чем-то неуловимо напомнил мне застрявший в болотной трясине сапог. Странное сравнение, наверное, но вот уж как есть. — Ну пожа-а-а-алуйста…

— Я так и знал! Так и знал, что нельзя было отпускать тебя на этот тупой фестиваль!

— Ну бли-и-и-н.

— Поэтому всё! Хватит! Хватит тебе теперь впечатлений на год вперёд, сиди и думай над своим поведением! И работай!

— А мне ведь так понравилось на свободе…

— На свободе⁈ А тут ты несвободен, получается⁈

— Ну… да. У меня ведь цепь на ноге и…

— Заткнись и работай!

Тихо ступая, я обошёл заросли и увидел обоих спорщиков. Первый — толстый мужчина с круглым лицом и тоненькими, явно что каким-то гелем зафиксированными усишками. Он стоял, уперев пухлые кулачки в не менее пухлые бочки, и буквально пылал гневом. А напротив него стоял второй — тот самый лохматый мужик, что принимал участие в фестивале на бревне. Сальван, стало быть.

— Кхм-кхм…

Стоило мне прокашляться, как толстяк испуганно обернулся в нашу сторону, а леший мгновенно превратился в лимонное дерево. Невысокое, с блестящими сочными листьями и лимонами будто бы из рекламы… лимонов.

— О, синьоры! — попытался улыбнуться толстяк, но вышло неубедительно. — Чем могу вам помочь⁈

Исходя из услышанного и увиденного, я попытался понять, что происходит, и к некоторым выводам пришёл. Сальвана удерживали здесь против его воли, и вызволить беднягу отныне — дело принципа. Правда, пока совершенно непонятно почему он вообще здесь оказался? Как? Зачем?

Мельком переглянувшись с Аугуриели, я понял, что домовой прямо сейчас раздумывает над тем же самым.

— Смотрите, — прошептал мой зам, указывая на лимонное дерево. — Дрожит. Боится?

— Не знаю, — таким же шёпотом ответил я. — Надо отвлечь синьора продавца, — а затем во весь голос обратился к толстяку: — Здравствуйте, мне нужны семена огурцов!

— О-о-о, синьор, вы пришли по адресу! — пухлый сложил свои пальцы-сосиски домиком, снова улыбнулся и посеменил за прилавок. — У нас самый широкий ассортимент семян в Венеции!

О, да! Знаю-знаю… Все ваши сорта выведены триста восемьдесят тысяч лет назад одним очень известным синьором из одной очень родовитой семьи, которую знал весь город, и к которой короли всего ходили на поклон за советом. Сам синьор дожил до ста тридцати пяти лет, настругал около трёх тысяч детей и умел летать по средам и пятницам, а в понедельник ограничивался левитацией и изрыганием огня, и всё это только благодаря тому, что он питался строго огурцами. А продал он их за жизнь так много, что купил себе армию, и флот, космическую ракету, и Мьянму на сдачу.

Слышал я всё это уже не один раз. Истории — одна другой краше.

Вот только когда дело касается огурцов, мои земляки тоже не лыком шиты. Суровый русский агроном пускай и не живёт до ста лет, и в дворянах не числится, и в магии ноль, зато фантазия его шире самой широты. Помню, как-то раз мне случайно попал в руки журнал для огородников, и я до глубины души был поражён, насколько творчески могут подходить к своей работе люди, которые выдумывают названия для сортов овощей. А несколько штук специально запомнил. Прямо как знал!

И вот тут-то мы с венецианцами наконец-то поменяемся местами. Могу же я хоть разок побыть неадекватом? Учитывая, какие у меня были учителя, с этой ролью я справлюсь на раз-два.

— Синьор, — сказал я, глядя продавцу прямо в глаза. — Мне подойдёт не каждый сорт, уж будьте уверены.

— И вы будьте уверены, что наша лавка в свою очередь может удовлетворить самый взыскательный спрос!

— Уверены? — улыбнулся я.