Глава 18

Как же здорово и весело я разделывал барана! Как же я увлёкся триммингованием каре, как глубоко ушёл в процесс, и как же внезапно судьба-судьбинушка выдернула меня из этой мясницкой медитации.

Без предупреждений, ко мне на кухне ввалился Аугуриели. Выглядел домовой при этом так, будто его только что вытащили из горящего танка. Весь в грязном камуфляже и с разукрашенным лицом. Местами обгоревший, местами рваный, местами в запёкшейся крови.

Впрочем, после недавнего звонка я уже ожидал его визита. Просто не думал, что прибудет он так скоро, и что будет… ну… таким.

— Синьор Маринари, — Аугуриели нашарил глазами табуреточку и не без кряхтения присел. — Я не могу. Мы не можем. Шато, в котором держат моего отца неприступно. Мы пытались пробиться внутрь пять раз! — домовой показал сколько это будет на пальцах. — Но Сальваторе подготовился гораздо лучше, чем мы предполагали. У них и артефакты, и магические ловушки, и какие-то… пугала. Я потерял трех бойцов…

— О нет…

— Причём сразу же. Ребята сожрали зеленый виноград и сейчас мучаются желудком.

— А, — сказал я. — В этом смысле.

— Я не знаю, что делать, синьор Маринари.

Что ж. Сперва я налил Аугуриели соточку граппы, чтобы парень снял стресс, а потом принялся готовить для него креветки-гриль, чтобы поел с дороги. А сам думал: дон Базилио сделал для меня очень много. Слишком много раз он выручал меня, поддерживал и спасал буквально в самый последний момент. А потому я просто не могу остаться в стороне — не имею такого морального права.

— Есть какой-то способ связаться с ними? — спросил я, доставая телефон.

Аугуриели же кивнул, дожевал креветку, проглотил, и потом продиктовал мне французский номер Сальваторе. Никто не ответил мне ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего. Хотя прозвон был и гудки шли как обычно.

— А в чём дело-то? — спросил я. — Почему молчат? Разве они не добиваются переговоров?

— Добиваются, — кивнул Аугуриели. — Вот только не с вами. Я ведь уже говорил, синьор Маринари. Это моего отца можно назвать прогрессивным, он и с людьми общается, и с другими нелюдями, лишь бы общение было построено на уважении. А вот Сальваторе и люпены — нечисть старой закалки. Они не будут иметь никаких дел с людьми. Поэтому я и не привлекал вас с самого начала, потому что…

— Как вести переговоры с теми, кто с тобой не разговаривает, — закончил я фразу за Аугуриели. — Понятно. Ты это… ешь-ешь, пока не остыло.

Тут я задумался. И почему-то вспомнил про старого лепрекона Лабдана, который должен мне ещё два желания. Хотя… как сказать «почему-то»?

— Аугуриели, подожди меня здесь. Перекуси, отдохни, выпей ещё чего-нибудь. Я через полчасика вернусь…

С тем я вышел из «Марины» и сразу же направился прямиком в Джентльменский Клуб. Солнце уже клонилось к закату, так что время было как раз к его открытию. И к моему превеликому счастью, мне не пришлось долбиться в закрытые двери — Клуб работал как часы.

За столиками, — как покерными, так и питейными, — было не протолкнуться от гостей. Всевозможная нечисть, лепреконы, гномы, сирены, и даже парочка фей помимо Дейдры, которых я никогда прежде не видел. К слову, малявки отличались от моей старой знакомой хотя бы тем, что пили не крепкую алкашку залпом и без закуси, а медленно смаковали что-то типа маргариты. Переглядывались и после каждого глотка восклицали:

— Ой, я такая пьяненькая…

Стоял треск бильярдных шаров, под потолком висело облако сигарного дыма, и рыжебородые бармены на скорость разливали выпивку. Короче говоря, Шон взял себя в руки и всё вернулось на круги своя.

А вот и тот, кто мне нужен…

В самом дальнем и мрачном углу, за высоким круглым столиком «на двоих», — за такие обычно садятся, когда нет альтернативы, — сидел Лабдан. Один. А перед ним стоял стакан с водой, на который лепрекон посматривал с плохо скрываемым отвращением. И выглядел лепрекон несчастным.

— А чего такой грустный? — улыбнулся я, присаживаясь напротив. — Вискарь попил невкусный?

— Если бы, — буркнул Лабдан, нахмурившись ещё сильнее. — Ничего я не попил.

— Дай-ка угадаю: Шон запретил?

— Да.

— Ай да умничка!

— Сказал, что если что-то подобное повторится, то он меня выгонит обратно в Ирландию. Ещё и мордоворотам своим наказал следить за тем, чтобы я вёл трезвый образ жизни. И работникам со мной пить запретил. Сижу вот теперь…

— Так, а зачем же страдать, когда можно не страдать? — вполне искренне спросил я.

— То есть?

— То есть езжал бы ты домой, мил лепрекон. Там зелено, красиво и есть с кем выпить. И фолк этот ваш… моё уважение. Зачем страдать-то?

Лабдан не ответил. Сперва огляделся по сторонам, а потом уставился на стакан с водой. Потом на собственные руки. Потом на меня. Тяжко вздохнул, как будто прикидывая возможные последствия, а после слово молвил:

— Нельзя мне в Ирландию. Только никому не говори, человек!

— Могила, — пообещал я.

Пообещал, и тут же выслушал грустную историю о преступлении и наказании. Вышло так, что лепреконы из его собственного клана, — те самые, которых он напоил перед «выборами», — всё-таки сумели каким-то образом доказать, что Лабдан их маленько нагрел. По этому поводу сместили его с места главы клана. И не то, чтобы выгнали с позором, но…

— К хорошему быстро привыкаешь, человек, — грустно улыбнулся Лабдан. — Все тебя слушаются, все с тобой советуются, все проявляют уважение и боятся лишний раз слово поперёк сказать. Прислуживают, опять-таки. Поэтому я и отправился в Венецию, думал собрать из местного комьюнити новый клан.

— Какая душещипательная история, — прокомментировал я. — Так… а я, собственно говоря, чего пришёл? Ты мне ещё два желания должен.

— Не буду! — Лабдан соскочил со стула. — Я не буду больше убираться, ясно⁈ Я взрослый уважаемый лепрекон!

— А взрослые и уважаемые не убираются разве?

— Одно дело за собой убирать, а другое работать поломойкой в клубе собственного племянника! Ты слушал меня вообще, а⁈ Я тебе только что рассказывал о том, что мне прислуживали! Хоть что со мной делай, но швабру я в руки больше не возьму!

— Да не бери, — улыбнулся я. — У меня другое желание. По твоему профилю.

— Правда? — Лабдан успокоился, заинтересовался и залез обратно на стул. — И какое же?

— Мне нужен человек… ну то есть нечисть с подвешенным языком. Парламентёр для одного дела. И кажется мне почему-то, что это дело в наших общих интересах.

— Ничего не понимаю, — нахмурился Лабдан.

— Сейчас поймёшь. Слушай и запоминай…

Интерлюдия. Сальваторе

В старом каменном шато, что стоял посередь гектаров прованских виноградников, за длинным столом, чуть ли не упирающимся в камин, сидел синьор Сальваторе. Домовой был очень доволен собой. Улыбка не сходила с его лица по ходу того, как он попивал местное вино и вот уже в десятый раз рассказывал люпенам о том, как ловко он выкрал Базилио из его собственного кабинета. История всякий раз обрастала фантастическими и… честно говоря бессовестными деталями. «Бессовестными» — хотя бы потому, что люпены лично присутствовали при операции и хоть убей не помнили никаких лазерных систем защиты, через которые Сальваторе проходил «колесом».

— … вот так дело было, — закончил домовой и с видом победителя прикончил очередной бокал.

— Козёл ты, Сальваторе. — вздохнул Гастон. — Рано или поздно неприятности догонят всех нас. В парижский профсоюз домовых уже пришла нота протеста от профсоюза венецианского. Они требуют объяснений. Мы же не… не… не тот, кто имеет право воровать чужих лидеров посередь бела дня.

— А почему нет-то? — пожал плечами Сальваторе. — Давайте просто признаем нелегитимность Базилио? Скажем, что он преступник, контрабандист и вообще редиска. И что мы проводили правоохранительную акцию по его задержанию. Назовём операцию «Абсолютная Смелость»!

— «Абсолютная наглость», — хмуро буркнул Гастон. — Скоро разбор полётов начнётся, и тогда у нас будут большие проблемы. Нужно всё это дело поскорее решать…

— На не бойся ты, дружище Гастон! Скоро венецианцы сами придут на поклон, и сами будут умолять меня править ими! Тогда-то и заживём!

Тут дверь в комнату открылась и на пороге показался запыхавшийся люпен по имени Жан-Жак.

— Там… там…

— Что там⁈

— Там парламентёр со стороны Венеции прибыл, — наконец выговорил он. — На грузовике. Почему-то.

— Во-о-о-о-ооот! — довольно протянул Сальваторе. — Я же говорил? Они пришли сдаваться!

— А ещё этот парламентёр почему-то лепрекон, — добавил Жан-Жак.

— Чего?

— А чего⁈ Говорю, как есть!

Тут на плечо Жан-Жака легла волосатая рука, подвинула его в сторону, и в комнату, широко-широко улыбаясь, зашёл синьор Лабдан.

— Вечер в шато, синьоры и мсье! — лепрекон поклонился. — А вот и я!

— Отлично, — пробормотал Сальваторе. — Что у тебя там? Письмо о капитуляции? Показывай давай…

— Нету у меня никакого письма, — бодро ответил Лабдан, и оглядел комнату. — Уютно у вас тут. Прямо вот хорошо. Я когда вижу, что хорошо, то сразу так и говорю, мол, хорошо…

— Тихо! — рявкнул Сальваторе и шибанул кулаком по столу. — Если нет письма, зачем ты тогда сюда припёрся?

— На словах расскажу, что да как. Синьор Аугуриели уполномочил разговаривать меня от своего имени. Присесть-то пригласите может? — спросил Лабдан и не дожидаясь этого самого приглашения прошёл за стол.

Сел. Взял в руки початую бутылку вина, что стояла перед Сальваторе, и с неподдельным омерзением прочитал этикетку.

— Ну, — сказал он. — Хотя бы ординарное. Однако, господа! Чтобы подчеркнуть свои добрые намерения, ваши венецианские партнёры в моём лице хотели бы передать вам подарок. Ребята, заносите!

Жан-Жака снова оттолкнули с прохода и в комнату закатилась первая дубовая бочка. За ней вторая. За второй третья. Плотно сбитые лепреконы с кряхтением вкатывали бочку за бочку и выставляли их в рядок у стены.

— Самый лучший коньяк с винокуренного завода «Графиня Маринари»! — торжественно объявил Лабдан. — «Deydra XXO ++ Luxury Version Limited Edition Very Very Karasho». Пятнадцать звёзд! Лучшие бочки, лучшие ингредиенты. Попробуйте господа, это не просто напиток, а настоящее искусство!

Сальваторе принял подарок как должное, а вот люпены… господа французы после представления напитка начали ворчать и в конце концов не выдержали.

— Да что за чушь ты несёшь⁈ — заорал Гастон. — Настоящий коньяк может быть произведён только во Франции! Всё остальное — наглая подделка и оскорбление!

— Тише-тише-тише, господа! — Лабдан продолжил обезоруживающе улыбаться. — Географическая привязка — это прекрасно, но мы ведь все прекрасно знаем прецедент, верно?

— Грёбаный Шустов, — насупился люпен, сжимая кулаки. — Это был не прецедент, а историческая ошибка.

— Ну! — развёл руками лепрекон. — Тут уж извиняйте. И крайне рекомендую не вести себя как маленькие визгливые девочки…

— Чего⁈

— … а сперва попробовать то, о чём я вам толкую. Не судите по названию, господа, судите по вкусу.

Один из самых скептически настроенных люпенов решил не ждать повторного приглашения и откупорил бочку. Налил себе немного в бокал, поднёс к носу, показательно поморщился, но всё же сделал глоток. И… замер.

— Ты чего?

— Ща-ща, — сказал он и сделал ещё один глоток, на сей раз зажмурив глаза вместо того, чтобы выпучивать их. — А знаете… это…

— Неплохо?

— Нет. Я бы сказал, что это очень даже хорошо.

— Вот видите⁈ — хохотнул Лабдан. — А я вам что говорю⁈ Ну что, господа, предлагаю дерябнуть по маленькой и приступить к переговорам⁈

Пока синьор Лабдан выполнял свою миссию, я решил хотя бы попробовать продолжить выполнять свою. Правда вышло неудачно. Заскочив во Дворец Дожа, я снова получил поворот от ворот. Синьор всё ещё не вернулся с Дикой Рыбалки, и потому доступ к секретным отделам библиотеки для меня по-прежнему был закрыт.

Но раз уж я всё равно здесь, стало интересно — а не передавал ли синьор Дож какие-то распоряжения относительно «моего вопроса».

— Нет, — ответил человек из охраны, предварительно переговорив с кем-то по рации. — Извините, синьор Маринари, но никаких таких распоряжений не было.

— Странно…

И вот вопрос: а кто же тогда, если не Дож, закрыл долг по моему платежу Оливаресу? Что за таинственный благодетель решил вбухать кучу денег во имя процветания Артуро Маринари? Может мне кто-то задолжал, а я и не помню?

Непонятно. Весь из себя задумчивость, я отправился на закупку. Честно говоря, после автоматизации имени синьора Рафаэле, я уже давненько сам не бывал на рынке, и уже давненько хотел это исправить. Хотелось хоть на мгновение отвлечься от всяких серьёзных взрослых дел и почувствовать себя просто шефом, который ищет для своего ресторана лучшие продукты.

Риальто гудел, как улей. Бомбардировка моего обоняния началась ещё на подходе, ну а уж здесь, внутри, я буквально растворился в ароматах специй, сыров и свежей рыбы. Прилавки как и всегда ломились от товаров, а продавцы как всегда орали наперебой и пытались затащить меня именно в свою лавку.

Однако с момента моего приезда в Венецию всё довольно сильно изменилось. Для меня. Потому что теперь меня узнавали в лицо приблизительно все — лавочники махали руками, улыбались, здоровались по имени.

— Синьор Маринари! Как дела в «Марине»⁈

— Синьор префект, мои помидоры самые помидористые! Возьмите, не пожалеете!

И так далее, и тому подобное. Признаюсь честно, я кайфовал. Это был мой мир. Перебрасываясь шутейками с овощником, отобрать себе самые жирные и мясистые «кампари», затем выискать под прилавком у зеленщика фиолетовый турецкий базилик из Арапгира. Выбрать оливковое масло из сотен наименований, вычленить из ассортимента копчёных паприк самую копчёную, ну и не забыть про трюфеля.

Я покупал, торговался, общался и в кои-то веки чувствовал себя внутри пресловутой зоны комфорта, однако тут…

— Помогите! — раздался истерический женский вопль с соседних рядов. — Помогите! Убили! Человека убили!

Замирать и прислушиваться некогда — я сразу же рванул в сторону крика. Бросил корзину с продуктами и рванул так быстро, как только мог. Свернул раз, два, и врезался в толпу, что собралась вокруг лавки с джелатто. А протолкавшись через неё, стал свидетелем жуткой, однако неоднозначной картины:

Мороженщица, — пышная синьора лет сорока в белом чепчике и фартуке, — стояла за прилавком с выражением ужаса в глазах. Витрина прямо перед ней была заляпана кровью, а по ту сторону стоял мужчина с канцелярским ножом в руках. Стоял и… как будто бы не понимал: кто он, где он и что тут, собственно говоря, произошло?

Причём синьор отнюдь не выглядел как психопат-убийца. С виду обычный офисный работник, перепуганный ещё больше, чем мороженщица. Что странно: кровищи было действительно много, но вот чья она — непонятно.

— Где пострадавший? — спросил я.

— Там! — махнула рукой мороженщица.

Перегнувшись через прилавок, я увидел пожилого мужчину. Синьор забился в угол палатки и зажимал руками ляжку. Из-под пальцев обильно сочилась кровь, но раз уж он стоит на ногах, можно сделать вывод о том, что рана неглубокая. Скорее порез, чем ранение. Однако это не отменяет необходимость первой помощи.

— Аптечка где? — спросил я, перемахнув через прилавок.

— Вы врач?

— Я повар!

Заявление может показаться абсурдным, если не знать, насколько часто ранятся на кухне. Причём порезанный пальчик — это далеко не то, о чём я говорю. Не стану нагонять жути, перечисляя всевозможные травмы, скажу лишь одно: помимо техники безопасности, надо знать ещё и правила оказания первой помощи.

— Скорую вызываем, — сказал я синьорине мороженщице, выхватив у неё из рук аптечку.

Затем подошёл к раненому синьору, присел на корточки и рванул напополам его штанину. Действительно, порез. Просто кровообращение у синьора такое, что молодые позавидуют, вот и истекает.

Ну ничего. Обработав рану перекисью, я приложил жирный кусок ваты, закрученный в бинт. Затем другим бинтом всё это дело зафиксировал, затянул жгут, — хотя неуверен был, что есть такая надобность, — и усадил мужчину на стул. Что характерно! «Убийца» до сих пор не скрылся с места происшествия, и наблюдал за моими манипуляциями так, будто бы болел за любимый футбольный клуб.

Не скрылся он и спустя пару минут, когда подоспела скорая. Причём сразу же вместе с полицией. И вот тут снимаю шляпу перед администрацией рынка — значит, где-то здесь имеет место быть дежурная часть.

Медики забрали раненого, отблагодарив меня кивком. Полицейские в свою очередь отобрали у синьора нож, а потом скрутили и увели. При этом наш маньяк совершенно не сопротивлялся, и как будто бы пытался быть услужливым.

Странная хрень. Максимально странная…

— Синьора, а что здесь произошло? — спросил я у мороженщицы, когда толпа зевак уже начала рассасываться.

— Я… Я сама не понимаю, если честно, — ответила она. — Синьор Риккардо… он же мой постоянный клиент! Я его знаю много лет. Он работает в офисе тут, неподалёку. И жену его знаю. И дочку. Примерный семьянин!

— Ага, — кивнул я. — Синьор Риккардо молодец. А дальше?

— В обеденный перерыв он всегда покупает у меня три шарика: лимонное, манго и маракуйя…

— Синьор Риккардо любит кисленькое, — я кивнул снова. — Наверняка это очень важно, но можно уже к делу? Что было-то?

— Было как всегда было, — мороженщица похлопала глазами. — Как всегда он подошёл и купил любимый джелатто. Расплатился, улыбнулся, лизнул шарик, а потом просто… просто достал из портфеля канцелярский нож и тыкнул им в первого прохожего. Ни слова не сказал. Как будто так и надо. Как будто… просто так!

— Ага…

Просто так ничего не бывает. Сконцентрировавшись на токах энергии вокруг себя, я вдруг почувствовал знакомых запашок. Откуда-то смердело тёмной энергией. Откуда-то… оттуда!

— Скажите, а у вас ларь морозильный, случайно, не новый?

— Нет, — ответила синьора. — Очень даже старый. Настолько, что сломался на днях, и сегодня его как раз ремонтировали.

— Поподробней, пожалуйста.

— Компрессор сдох.

— И вы поставили новый?

— Ну да. Нашла на сайте нашем, венецианском совершенно новый компрессор, причём почти даром.

— А продавец кто?

— Не знаю! Я же через доставку оформляла.

— А телефон? — продолжил я сыпать вопросами. — Номер остался?

— Кажется да, — синьора схватила с прилавка свой мобильник и начала копаться в нём дрожащими руками. — Минуточку…

В конце концов она совладала с дрожью, вошла в последние исходящие и просто передала телефон мне. Я же номер перебил, и не откладывая сразу же позвонил по нему.

— Извините. Данный номер не обслуживаются или…

— Хм-м-м…

— Что-то не так, синьор префект?

— Да как бы вам так сказать?

Не так было примерно всё. Компрессор, который купила это милая барышня, польстившись на «почти даром», был не просто заряжен тёмной энергией. Он был заряжен знакомой мне энергией и знакомым мне способом. Насилие, безумие, разрушение — всё, что так нежно любят Сазоновы-старшие. И кажется, родители на полном серьёзе решили посеять в Венеции хаос? Что ж…