Глава 12 · Грешник

Детка вся сжимается, превращаясь в тугой комок боли и отрицания. Она отшатывается, вжимаясь лопатками в холодную поверхность двери, и раскрывает глаза еще больше — теперь в них застыл не просто испуг, а настоящий, первобытный ужас.

— Что вы такое говорите… зачем раздеваться? — голос её срывается на шепот, почти лишенный сил.

— Чтобы предаться греховной страсти, конечно же… — я чеканю слова, наслаждаясь тем, как они бьют её, словно плети.

— Как вы смеете, я никогда не…

— Да я прекрасно понимаю, что ты никогда не раздевалась догола перед мужчиной, — меня буквально прет от её возмущения и этой звенящей невинности. Внутри всё полыхает; шишка уже дымится, в голове лишь одна пульсирующая мысль — вонзиться в это нетронутое никем лоно, присвоить, разрушить этот чистый кокон. — Но тебе придется это сделать. Такова цена.

— Нет, нет, вы не можете! — она качает головой, словно пытается отогнать морок.

— Я? — я сокращаю расстояние между нами, нависая тяжелой скалой. — Я могу делать такие вещи, о которых ты даже не подозреваешь, святоша. И сейчас я очень хочу тебя. Хорош ломаться, долги нужно возвращать вовремя.

— Я не могу так! У меня есть жених! — этот аргумент кажется ей последним щитом.

— Если твой Афанасий такой же блаженный, как ты, то вряд ли заметит, что у тебя нет одной маленькой детали. Иди сюда, — я рывком подтягиваю Лушу к себе, сжимаю тонкую руку крепче, чувствуя, как она мелко дрожит. Втягиваю ноздрями её запах — смесь страха, дешевого мыла и чистой, ничем не испорченной кожи. — Ну, или пойдем к твоим родителям. Расскажем о твоем брате, о том, что он творил, и о том, что я тут собирался делать с тобой. Как думаешь, отец тебя по голове погладит?

— Вы ужасный человек…

— Но разве я не спас твоего брата? Разве ты не должна быть мне благодарна? — я шепчу это ей прямо в губы. — Разве не должна сказать «спасибо» своему избавителю?

— Я же сказала… — почти скулит она, но меня уже не остановить. Желанная добыча наконец оказалась в руках, и я не могу упустить этот момент. Не могу не трогать её, не впитывать эту хрупкость.

Я вжимаю скромняшку в себя, обжигая поцелуем щеку. Она дергается, пытается вырваться, но я смыкаю руки на её талии, как кандалы.

— Это неправильно… Всё, что вы делаете, говорите… это грех…

— Ну так останови меня. Разве тебе не хочется побороться за свою праведность? Попробуй, Луша.

Она поддается на провокацию. Гнев на мгновение побеждает страх: она поворачивается и пытается ударить меня, выпуская наружу свои истинные, живые эмоции. А я наслаждаюсь ими. В этой ярости она куда прекраснее, чем в своем вечном смирении. Из неё можно вытянуть гораздо больше, чем она сама о себе знает.

Ей удается дать мне пощечину. Звонкую, хлесткую. И вместо того, чтобы ответить или разозлиться, я лишь подставляю другую щеку, криво усмехаясь.

— Ударь еще раз.

Это почти не больно. Эта пощечина лишь демонстрирует, какой она может быть без всех своих запретов, рамок и бесконечных «нельзя». Под этой оболочкой святоши бьется настоящий огонь.

Она бьет снова, замахивается на третий раз, но я не даю ей закончить. Я вдавливаю её тело в свое, накрывая её губы своими в жестком, властном поцелуе. Она бьется в моих руках, словно птица в силках, но я лишь сильнее прижимаю её за поясницу, чувствуя, как бешено пульсирует кровь под её кожей. Её губы горячие, они не отвечают, лишь испуганно раскрываются в безмолвном крике, даря мне доступ внутрь. И я не могу не воспользоваться такой удачей.

— Отпустите… будьте милосердны. Я не могу… — шепчет она в перерывах между моими поцелуями.

— Я очень милосерден, моя девочка. Ведь никто, кроме меня, никогда не подарит тебе такого удовольствия. Ни с кем другим ты не сможешь быть по-настоящему собой. Кричать, когда хочется, стонать, бить, если я того заслуживаю. Только со мной ты узнаешь, что ты живая, а не просто тень своего отца.

Я снова целую её, чувствуя, как внутри закручивается слепое желание подчинить её себе полностью. Покорить. Растоптать эту святость. Я ласкаю дыханием её губы, провожу языком по зубам, вырывая у неё судорожный вздох.

— Остановитесь, прошу вас… — хнычет она, и по её щекам текут крупные, горькие слезы. Я стираю их поцелуями, подхватываю малышку на руки, поднимая в воздух.

— Мне надо на учебу… — её голос звучит совсем слабо.

— Сегодня ты её пропустишь. Сегодня я тебя не отпущу.

Я несу её в спальню, укладываю на кровать, продолжая покрывать поцелуями лицо и подбородок. Мои пальцы находят верхнюю пуговицу её закрытого платья. Одна за другой мелкие пуговицы поддаются, открывая участки ослепительно белой кожи. От Луши пахнет так, что у меня темнеет в глазах. Она словно зефирка — мягкая, сладкая, обещающая растаять на языке.

Но Луша не идет мне навстречу. Она не пытается бороться дальше, не отвечает на ласку. Она просто лежит неподвижной куклой, пока я раздеваю её. Она просто переносит это испытание, как очередную порцию боли, выпавшую на её долю. Словно для неё это вошло в привычку — терпеть и ждать, пока всё закончится.

Эта мысль промелькнула на самом краю сознания, но инстинкты оказались сильнее. Член буквально горит от нетерпения. Платье стянуто с плеч, и моему взгляду открывается полная, зрелая грудь с сосками, ставшими твердыми, как мелкие камушки. Я принимаюсь ласкать их, втягивать в рот, ожидая хоть какой-то реакции. Грудь женщины — это ведь пульт управления, она должна включить отклик, настроить звук страсти. Но Луша лишь сильнее кусает губы — до крови, до багровых пятен, — но не издает ни единого звука.

Это настолько явная, глубокая травма, что мне на мгновение становится не по себе. Как можно после всего этого лежать так неподвижно? Но я отмахиваюсь от этих мыслей. Пусть сама варится в своем аду. Я просто возьму своё и уйду.

Я переворачиваю её на живот, стаскивая остатки одежды. Хватаю свой член, уже болезненно ноющий от напряжения. Задираю подол сорочки, под которым обнаруживаются плотные панталоны — старомодные, словно из другого века. И это было бы смешно, если бы не было так сексуально в своей нелепости. Стягиваю их по стройным ногам, предкушая развязку. Мой взгляд падает на её ягодицы, и я замираю.

Между сочных складок я вижу идеальную, чистую кожу, но чуть выше…

Мой взгляд цепляет белые полосы. Тонкие, старые рубцы, словно от шнурка или тонкой розги. Они идут по всей поверхности бедер, ползут змеями вверх к пояснице. Издалека их почти не видно, но здесь, в упор… Я рывком задираю платье до самых лопаток. Эти разводы покрывают всю её спину — страшные узоры «воспитания», оставленные на сгорбленной от рыданий коже.

— Тебя бьет отец? — мой голос звучит непривычно хрипло.

— Нет, конечно… — шепчет она в подушку. — Он воспитывает меня. Я это заслужила.

Эти слова вызывают у меня такое мощное отторжение, что возбуждение падает мгновенно. Перед глазами всплывает моя мать — такая же «терпила», которая позволяла бить себя, позволяла калечить сыновей и запирать их в подвалы ради «блага». У меня не было отца, но была бабка, которая вбивала послушание такими же методами. И я всегда знал: никто этого не заслуживает. Никогда.

— Одевайся.

— Что? — она приподнимается на локтях, в её глазах непонимание. — Всё? Ты всё сделал? Но ты даже не….

— А ты этого хочешь? — зло бросаю я.

— Нет, нет…

— Приведи себя в порядок и вали на свою учебу. Живо.

— Но ты же сказал, что я должна…

— Куликова, свали нахуй, пока я передумал и всё-таки не выебал тебя. Но если очень просишь…

Она тут же вскакивает с кровати, путаясь в одежде, долго возится в коридоре, пытаясь застегнуть чертовы пуговицы, и вскоре хлопает входная дверь. А я остаюсь сидеть на смятых простынях, перебирая в памяти фрагменты её жизни. И почему я решил, что в «приличных» семьях всё иначе? Чушь… Женщины, привыкшие терпеть боль как должное, не умеют любить. И за это они не достойны любви. Но они достойны свободы.

Ничего, Луша. Ты сама ко мне придешь. Сама будешь умолять, когда я уберу из твоей жизни этот «сдерживающий фактор» в виде твоего папаши.

Я достаю телефон и набираю номер.

— Гена, привет, — я звоню менту, который задолжал мне по крупному. — Знаешь Куликова? Глава управляющей компании в центре. Святоша такой. Есть на него что?

— Гава, на любого человека можно нарыть материал, ты же знаешь. Смотря, что ты хочешь?

— Хочу закрыть его. Надолго. Или хотя бы на несколько месяцев для начала.

— Для тебя — всё, что угодно. Когда приступать?

— Можно прямо сегодня. Буду должен.

— Сочтемся.

Я откидываюсь на подушки. Посмотрим, Лушенька, как ты запоешь, когда стены твоей тюрьмы рухнут и ты останешься один на один с этим грешным миром. Без своих шрамов и своего «воспитателя».