Глава 13 · Святоша

Я не иду на учебу, просто не могу заставить себя. Ноги кажутся ватными, а город вокруг — чужим и враждебным, словно каждый встречный знает о моем позоре. Возвращаюсь в квартиру, стараясь проскользнуть незаметно, и запираюсь в комнате, даже не откликаясь на тревожные вопросы матери.

Я расправила кровать и легла под одеяло, пытаясь скрыться от мира, от памяти, от самой себя. Меня до сих пор трясет. Внутренняя дрожь не унимается, она идет откуда-то из глубины костей. От того, как он меня касался — властно, грубо, но при этом пугающе нежно в конце. От страха, чем это все могло закончиться, если бы не те шрамы, что прожгли ему глаза.

А самое главное — от отвращения к самой себе, что всё это терпела. Терпела и ничего не могла с собой поделать. Так же как не могу, когда отец меня бьет. Такой же ужас охватил меня в тот момент в квартире Гавы. Такая же тошнота подступала к горлу. Представить сложно, что бы случилось, доведи он всё до конца. Оскверни мое тело, преврати его в поле своего торжества… Он легко мог разрушить меня до основания. Моя жизнь закончилась, не успев начаться. В тот момент мне казалось, что остается только один выход — выйти в окно, чтобы прекратить этот бесконечный цикл боли и послушания.

Я плакала и молилась до самого вечера, вымаливая прощение за то, в чем, возможно, и не была виновата. Потом и вовсе заснула, провалившись в тяжелое забытье, пока меня не разбудил грохот. Дверь в комнату выбили — отец никогда не утруждал себя стуком, если был в ярости. На пороге возник он, и тень его, казалось, заполнила всё пространство.

Я тут же сжалась в комок, приклеилась к стене, словно надеясь срастись с ней, стать невидимой. Но я знала: он может отодрать меня от неё одним движением руки, как старые обои.

— Я сейчас не понял, почему ты не была на учебе? Ты же так на нее рвалась. Лукерья! — его голос гремел, заставляя вибрировать стекла.

Врать нельзя. Нельзя обманывать отца. Но как сказать правду?

— Пап, понимаешь… — пролепетала я.

— Не понимаю. На колени! — отрезал он. Его лицо побагровело. — И больше на учебу ты ходить не будешь.

— Почему⁈ Я один раз всего пропустила!

— Раз пропустила, значит, не сильно и надо. Потакать твоей лени я не намерен. На колени!

— Нестор, пойдем покушаем, — робко подала голос мама из коридора, но отец уже выхватывал из кармана шнурки. Тонкие, жесткие. Я знала их вкус и запах. Он был зол, и ему нужно было куда-то эту злость вылить. И обычно этим ведром, принимающим на себя все его разочарования и желчь, оказывалась я.

Я качаю головой. Впервые в жизни я не готова принять наказание. Потому что не заслужила. Потому что внутри что-то окончательно надломилось, когда Гава отпустил меня.

«Святоша, дай мне отпор» — вдруг отчетливо всплыли в памяти слова Гавы. Я поджала губы. Он мог меня там изнасиловать, а я не могла даже помешать ему. Не потому, что я слаба физически, а потому, что привыкла во всем подчиняться более сильному мужчине. Сначала отцу, потом Гаве… Получается, кто угодно может вот так взять меня — избить, изнасиловать, подчинить? Это угодно Богу? Этого Он хочет от меня — превращения в бессловесную скотину?

— Нет, пап, я не сделала ничего плохого.

— Ты смеешь мне перечить⁈ — взревел он. Глаза его налились кровью. Он схватил меня за волосы и под крики тащил на пол, больно отбивая мне коленки об паркет. Я реву от боли, но это другие слезы. Впервые в жизни я не готова её терпеть. Не готова терпеть унижение, которое выдается за «воспитание».

Отец дает мне пощечину, хлесткую и привычную. Но я не подаю вторую щеку, как велит Писание и годы рабства. Я выхватываю ремень, занесенный над моей головой, и шиплю сквозь зубы:

— Хватит! Я больше не намерена это терпеть!

— Ах ты неблагодарная блудница! — его голос сорвался на крик. — Я знал, знал, что однажды дьявол захочет забрать тебя. Ну ничего… — он вдруг медленно снял ремень. — Я выбью из тебя эту дурь. Верну послушную дочь божью, верну свою Лукерью, которая знала свое место.

Он замахнулся, но в этот момент в дверь настойчиво позвонили. Мать, прижимавшая ладони ко рту в бессильном ужасе, судорожно вздохнула. Отец неохотно отпустил мои волосы и пошел открывать, на ходу вдевая ремень обратно в шлевки брюк.

Я слышу странный шум, обрывки фраз, крики и яростные возмущения отца. Осторожно выглядываю в коридор и замираю: полицейские крутят ему руки, заставляя согнуться, и уводят, держа голову внизу. Я застываю, не веря своим глазам. Сегодняшний день определенно похож на затянувшийся сон. Но я еще не поняла, что это — кошмар заканчивается или начинается новый?

Я выглядываю из-за угла. Мама в отчаянии пытается остановить офицеров, но те непреклонны. Тут же в дверях появляется Ванька, который молча, с каким-то странным выражением лица, провожает взглядом отца. Он поворачивается к матери, а та бросается на колени прямо в прихожей и причитает на весь дом:

— За что нам это! За что, Господи!

Ванька подходит ко мне. Его глаза блестят.

— Что произошло?

— Я понятия не имею. Они пришли, его забрали… — Пойду у Гавы спрошу.

Он убегает, не дождавшись ответа. Мать так и сидит на полу, сломленная. Я помогаю ей подняться, веду на кухню и механически делаю ей чай. Потом возвращаюсь к себе в комнату и смотрю в окно. Там, внизу, у черной машины стоит Гава.

Он держит руки в карманах, чуть раскачиваясь на пятках. Он ужасный человек, опасный и грешный, но он словно разбудил меня от долгого летаргического сна. Словно позволил поверить в то, что я не обязана терпеть удары. Что я не виновата в том, что хочу просто дышать.

— Короче! — в комнату влетает Ванька и плашмя падает на свою кровать. — Отца закрыли за взятку. И, судя по всему, надолго. Так что свобода, сестренка! Полная свобода!

Пока он прыгает от радости, не осознавая до конца серьезности положения, я медленно надеваю свое самое простое платье, заплетаю волосы в тугую косу и спускаюсь во двор. Гава стоит там, обсуждая что-то с мужчинами в строгих костюмах. Он кивает им, и они тут же испаряются, садясь в машину.

Я сглатываю вставший в горле ком, но подхожу ближе. Это нужно сделать. Только один раз.

— Гава… Спасибо за брата.

— Только за это? — он прищуривается, медленно выдыхая мне прямо в лицо едкий дым сигареты. — А за то, что ты всё еще «чистенькая», поблагодарить меня не хочешь?

— И за это тоже. Уверена, что там… — я неопределенно кивнула в сторону неба, — это тебе зачтется.

— Ой, Луш, я столько согрешил, что вряд ли мне хоть что-то где-то зачтется. Забрали отца?

— Да… Я не знала, что он берет взятки.

— Все мы не без греха. Зато он больше тебя не тронет.

Я опускаю взгляд. Так вот почему он остановился в той спальне. Ему стало противно при виде моих шрамов, этой печати чужого насилия. И пусть это обидно, до горечи в горле, но мне просто повезло. Повезло, что его брезгливость оказалась сильнее похоти.

— Я без греха… — тихо произнесла я, скорее убеждая саму себя.

— Просто соблазны были недостаточно сильными, — хмыкает Гава, делая шаг ко мне. — Пойдешь со мной гулять?

— Гулять? Ты вообще когда последний раз просто гулял?

— Давно, Луш, но ради тебя готов сделать исключение.

— Спасибо, — я прячу взгляд, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Я сделала всё правильно. Пора уходить.

— Нет, не интересно.

— Ну, подумай. Меня ты знаешь, где найти.

Я фыркаю, нарочито резко отворачиваюсь и хочу уйти, когда Гава железной хваткой обхватывает мое предплечье.

— Ну что еще?

— В следующий раз ты сама меня захочешь.