Глава 14 · Святоша

«В следующий раз ты сама меня захочешь» — эта фраза крутилась в голове неотвязно, как назойливый мотив, который невозможно перестать напевать. Она преследовала меня на парах, пока я выводила эскизы, не давала покоя во время коротких прогулок.

Следующие несколько дней я словно дышала полной грудью, жадно глотая воздух, который больше не отдавал горечью отцовского ремня. Отсутствие постоянного, парализующего страха вызывало приступы мощной эйфории. Это было похоже на высотную болезнь: голова кружилась, не давая адекватно воспринимать реальность. Я не замечала, как брат совсем пропал — дома он почти не появлялся, забегая иногда лишь поесть и поспать, будто наша квартира стала для него вокзалом. Я не видела, как мать рыдает целыми днями, запершись в своей комнате.

Меня занимали собственные желания, о которых раньше я бы побоялась даже помыслить. Новая одежда стала первым шагом к этой запретной жизни.

— Дочка, что это? — голос матери вырвал меня из задумчивости.

— Новое платье, — я закончила дошивать последний шов, чувствуя, как прохладная ткань приятно льется сквозь пальцы.

Это были безмерные траты — я потратила почти все свои сбережения, когда не удержалась и зашла вчера в магазин тканей. Несколько часов упорного труда, и платье, которое совсем недавно существовало лишь в виде эскиза, теперь было в моих руках.

— Твоему отцу это не понравится. Оно выглядит неблагочестивым! — мать всплеснула руками, глядя на вырез.

— Отца нет, — отрезала я, сама удивляясь своей твердости.

— Не смей так говорить! — вскрикнула она. — Мы наняли адвоката, он скоро выйдет под подписку о невыезде. Отдай сюда это бесстыдство!

Она потянулась к ткани, но я крепко вцепилась в неё.

— Нет, мам! Это мое платье. Я его сшила, я его и надену. На улице жарко.

— Не посмеешь! Я расскажу всё твоему отцу! Ты пожалеешь об этом…

Раньше я думала, что мать просто боится отца и потому никогда нас не защищала. А теперь, глядя на её искаженное гневом лицо, я поняла: может быть, ей нравится так жить? Она так привыкла к страху, что теперь пытается удержать в нем и меня, лишь бы не оставаться в этом вакууме в одиночестве.

Я вырвала платье из её рук, забросила в сумку телефон и ключи и заперлась в ванной. Мне просто нужна была передышка. Я не знала, как объяснить ей, что хочу стать одной из тех смеющихся девчонок с дискотек, которых видела из окна. Хочу пожить по-настоящему, пока тень отца снова не накрыла наш дом.

Когда я вышла, мама охнула, прикрыв рот рукой:

— Господи, как бесстыдно… Плечи открыты, щиколотки видны. Ты не выйдешь в этом из дома!

— Посмею, — хрипло ответила я, сглатывая слезы, и выбежала в прихожую.

— Ого… — я вздрогнула.

Гава стоял на лестничной площадке. Он не трогал меня четыре дня — лишь смотрел издали, подмигивая, как настоящий дьявол.

— Смотрю, заточение отца пошло тебе на пользу. Платье шикарное.

— Правда? Я его сама сшила.

Гава удивленно вскинул брови.

— Серьезно? Сама? — он шагнул ближе, и мое сердце зашлось в бешеном ритме. — Отлично получилось.

— Спасибо. Я хотела попросить…

— Подвезти до учебы?

— Нет, я сама доберусь. Я насчет Вани. Ты присматриваешь за ним? Деньги он приносит регулярно, и мне бы не хотелось…

— Чтобы он снова сел? — договорил за меня Гава.

— Да.

Он обхватил кончик моей косы, теребя его между пальцами. Его взгляд скользнул по вырезу платья, задержался на моих губах.

— Ну, я-то готов присмотреть. Вопрос в том, как сильно ты меня об этом попросишь.

— Прекрати! — я оттолкнула его руку. — Я обещана другому. Я жду жениха. Кем я буду, если добровольно предам его?

— А, так дело в добровольности? — он усмехнулся. — То есть, если я возьму тебя насильно, вины ты чувствовать не будешь?

— Зачем ты всё переворачиваешь⁈ — я бросилась вниз по лестнице, подальше от его тяжелого взгляда и своих неправильных желаний.

На учебе мне было некомфортно. Казалось, каждый прохожий тычет пальцем в мои открытые плечи. В аудитории разговоры стихли мгновенно.

— Охренеть, Куликова! У тебя, оказывается, есть ноги? И грудь?

Девчонки смеялись, а мне хотелось провалиться сквозь землю. После пар Светлана Ивановна, наш преподаватель, попросила меня остаться.

— Я знаю ситуацию с твоим отцом, Лукерья. Мне жаль. Но вижу, ты не слишком печалишься… Платье сама купила?

— Сшила.

— Сама? — она внимательно изучила швы. — Неплохо. Если понадобится помощь — обращайся.

На выходе меня поймала Альбина.

— Хочешь с нами на танцы сегодня?

В голове вспыхнуло: «Нельзя!». Но отца ведь не было. Он больше не мог приказывать.

— Да, с удовольствием.

Меня окружили, расплели косу, нанесли густой грим. В зеркале я увидела чужое лицо: синие тени, кроваво-красные губы.

— Это… красиво?

— Тренд сезона! — Альбина улыбнулась, но в её глазах я увидела блеск, похожий на оскал гиены.

В клубе было невыносимо. Громкая музыка била по ушам, свет ослеплял.

— Я, наверное, не пойду вниз… — я попятилась от входа в подвал.

— Да не ссы, трусиха! — меня силой потянули за собой.

В туалете клуба маски были сброшены.

— Платье она себе сшила. Курица! Дочка уголовника! — Альбина резко дернула ткань вверх.

— Какую святошу из себя строила… Раздевай её! Я завтра сама в этом пойду.

Марина и Катя крепко держали меня за руки. Альбина сорвала платье, а увидев мои плотные панталоны, начала хохотать — громко, злобно. Этот смех ввинчивался в виски. Они фотографировали меня на телефоны, выкрикивая оскорбления, а потом просто ушли, оставив одну. В белье. В холодном кафельном туалете.

Я сжалась в кабинке, обнимая свои плечи. Может, отец был прав? Может, это кара за гордыню?

Дрожащими руками я набрала маму — тишина. Тогда я позвонила брату.

— Вань… меня раздели… забери меня, у меня нет одежды, — я захлебывалась слезами.

— Луш, я в другом городе! Но я пришлю за тобой…

— Нет! Я не выйду отсюда! Я умру здесь от стыда!

Я сидела на полу, поджав колени. Дверь кабинки ходила ходуном от толчков посетителей, пока однажды её просто не сорвали с петель. Я закричала, закрываясь руками, но увидела знакомый силуэт.

Гава.

Он молча снял пиджак и протянул мне.

— Пошли. Хватит рассиживаться.

— Как я пойду… — всхлипнула я.

— Одень пиджак, он всё скроет. Даже твои симпатичные панталоны.

Я разрыдалась еще сильнее:

— Они меня сфотографировали… Завтра все увидят…

— Я разберусь. Пойдем.

Он буквально вытащил меня из угла, заставив надеть пропахший его парфюмом пиджак. Мы прошли сквозь толпу. Холодный ночной воздух немного привел меня в чувство. В машине я прошептала:

— Это всё наказание…

— Нет, Луш, — Гава завел мотор. — Это просто дерьмо. И оно случается вне зависимости от того, как сильно ты веришь в Бога. Переступи и живи дальше.