Глава 16 · Святоша

— Всё? — спрашивает Антонина Петровна, наш руководитель.

— Всё сразу, да. Больше мне ничего не известно.

После занятия я бегу домой со всех ног, чувствуя, как внутри всё клокочет от гремучей смеси праведного гнева и липкого страха. Не нахожу Гаву дома — его квартира молчит, словно склеп. Тогда я звоню Ване, голос которого теперь звучит уверенно, по-деловому, и узнаю адрес клуба. Бегу туда, не разбирая дороги.

Это оказывается спортивный зал, пропахший потом, старой кожей и агрессией. Множество мужчин считают здесь нормальным лупить друг друга по лицу и телу, называя это «благородным боксом», хотя для меня это выглядит как неприкрытое служение культу силы и боли.

— Тебе чего, монашка? — перегораживает мне путь один из бойцов, обдавая меня жаром разгоряченного тела. — Хочешь, чтобы я отпустил твои грехи?

— Думаю, у вас их будет побольше, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Хех, я бы не прочь навесить ещё один. Пойдём?

— Вы можете идти куда хотите, а мне позовите Гаву.

— Тебе он зачем?

— Мне нужно поговорить с ним.

— Не верю, крошка. Ты не его контингент.

— А я… Я беременна от него. Так ему и передайте.

Мужчина начинает ржать, его смех разносится под сводами зала, но он быстро успокаивается — вряд ли он готов рискнуть и не доложить начальству такую «новость».

— Значит, уже не монашка? — усмехается он и звонит по телефону. Получив инструкции, он пропускает меня.

Я шагаю мимо потных мужских тел, чувствуя себя максимально некомфортно, словно чужеродный элемент в этом царстве плоти. Но стоит увидеть Гаву, как во мне просыпается странная смелость, и я ускоряюсь. Он на тренировочном ринге, в паре с другим крупным мужчиной.

— Гава, твоя монашка пришла? — кричит его соперник.

— Моя, конечно, — бросает Гава, не оборачиваясь, но я вижу, как напряглись мышцы на его спине.

— Гава, мне нужно с вами поговорить! — кричу я с края ринга.

— О, как, «с вами»… — смеётся его оппонент.

— Заткнись и нападай! — рычит Гава, пропуская удар в живот.

Я должна закрыть глаза, чтобы не смотреть на полуобнаженные торсы, на эту откровенную демонстрацию мужской мощи, но не могу оторваться. Смотрю, как по жёсткому телу Гавы стекает пот, как перекатываются мышцы под кожей. Ахаю, когда он наносит мощный удар сопернику и валит его на пол.

— Готов. Луш, полотенце.

— Что? — наглости этого мужлана нет предела, но я всё равно хватаю полотенце и кидаю ему прямо в лицо. — Что вы сделали с девочками? Они в больнице!

— А она ничего… Может, поделишься? — спрашивает его поверженный противник, поднимаясь и бесстыдно рассматривая меня.

— С тобой я делюсь только деньгами или могу пулей. Что выбираешь? — Гава жмёт ему руку, но смотрит только на меня.

Он вытирается полотенцем и подходит к самому краю ринга, нависая надо мной так близко, что я чувствую исходящий от него жар и запах металла.

— Тебя обидели, я отомстил. Какие вопросы?

— Я тебя об этом не просила!

— Ну, наконец-то мы на «ты». Я думал, этого не случится.

— Ты их покалечил! — выдвигаю я обвинение.

Гава усмехается и, не сводя с меня глаз, выкрикивает на весь зал:

— ТРЕНИРОВКА ОКОНЧЕНА, ОСВОБОДИТЕ ЗАЛ!

Я оглядываюсь, ловя на себе недовольные взгляды, но никто не смеет возразить. Вскоре мы остаёмся наедине в этом гулком пространстве. Он спрыгивает с ринга, приземляясь совсем рядом со мной, так что пол под моими ногами вздрагивает.

— Там только ушибы.

— Ты их избил⁈

— Да Бог с тобой, я таким не занимаюсь. Они упали с лестницы. Просто им в этом «помогли».

— Это преступление!

— А то, что они с тобой сделали, как называется? — он шипит мне в лицо, сокращая дистанцию до невозможного. — Ты бы себя видела вчера. Бледная как смерть, вот-вот окочуришься и станешь не моей девушкой, а Божьей. А я с Ним делиться не люблю.

— Ты просто ужасен. Нельзя так говорить, нельзя так желать, и жить так нельзя… — выдыхаю я и собираюсь уйти, но Гава не позволяет мне оставить за собой последнее слово.

— А ты, может, пример покажешь, как можно? Как твой отец? — он резко хватает меня за плечи, обжигая пальцами кожу, и приближает своё лицо. — Приличная семья, репутация, дары храму… А пока никто не видит — взятки, побои, голод для детей. Такой пример?

— Это тоже плохой пример. Но и ты не лучше.

— Я тебя хоть пальцем тронул? — он злится, его дыхание обжигает мои губы. — В своей голове я уже сотни раз тебя выебал, а на деле сижу и жду, когда ты сама ко мне придешь… Потому что я знаю, вижу, чувствую, что ты хочешь того же самого…

От его слов по телу проходят мурашки, а в животе сладко и страшно щекочет. Его ладонь медленно скользит от плеча к шее, большой палец почти невесомо касается моей скулы, заставляя меня затаить дыхание. В горле пересыхает. Я пытаюсь найти достойный ответ, но на ум лезет только одно:

— Всё, чего я сейчас хочу, это поесть. Но точно не твою… эту самую…

Гава на секунду замирает, глядя мне прямо в глаза, а потом запрокидывает голову и хохочет. Этот смех кажется мне более искренним, чем всё, что я слышала в своём доме. Я отворачиваюсь, чтобы скрыть предательскую улыбку.

— Они правда в порядке?

— Правда. Но если будут снова тебя доставать — так легко не отделаются.

— Меня никто никогда не защищал.

— Хреново, Луш. Поехали, правда, поедим?

— Не могу, мне домой надо. Мама последнее время не в себе.

— Ну, ладно… Тогда я отвезу тебя домой, и по дороге мы перекусим.

— Как?

— Увидишь…