Глава 17 · Святоша

Я сидела в коридоре, прижавшись спиной к прохладной стене, и слушала шум воды за дверью ванной комнаты. Каждая капля, ударяющаяся о кафель, отсчитывала секунды моего падения или моего освобождения — я сама еще не понимала. Ждала, пока Гава примет душ и оденется. Сидела, сжимала коленки до белых пятен, заламывала пальцы, думая, гадая, правильно ли поступаю.

Будь отец на свободе и жди меня дома, я бы не посмела даже думать о таком. Встреча с мужчиной наедине, тем более с таким, как Гава — человеком, который никогда не сможет стать мне ни верным мужем, ни заботливым отцом моих детей, — была бы немыслимым святотатством. Но вместо того, чтобы встать и рвануть прочь, я сижу тут и жду. Словно арест отца открыл во мне ящик Пандоры, выпустив на волю все те желания, которые годами выжигались молитвами и страхом.

— А я думал, сбежишь… — дверь открылась, и Гава замер на пороге.

— Я хотела, — я медленно встала, чувствуя, как пересыхает в горле. Он стоял в черной рубашке с неприлично расстегнутым воротом. Глядя на него, я ощущала, как внутри всё завязывается в тугой узел.

— Хочешь, застегну и галстук надену? — в его голосе проскользнула привычная насмешка, но глаза смотрели серьезно, почти хищно.

— Нет, нет, конечно. Я просто… Не важно.

— Ладно, давай поедим, поедим, — он подошел ближе, и я инстинктивно спрятала руки за спину. Я не подала ему ладонь, поэтому он просто обхватил моё запястье. Весь путь до машины казался мне бесконечным. Его пальцы клеймом горели на моей коже, оставляя невидимую печать — знак того, кто первым коснулся меня настолько интимно.

Гава открыл мне дверь машины, помог усесться и, склонившись так низко, что я почувствовала запах его кожи, сам застегнул ремень безопасности.

— Ты меня пугаешь, — выдохнула я.

— А ты не бойся, — прошептал он, поправляя ремень прямо у меня на груди, заставляя задержать дыхание. — Это не больно.

Не знаю, о чем именно он говорил — о ремне или о грядущем, — но жар по телу пронесся таким вихрем, словно я снова стояла перед ним полностью обнаженной в его спальне.

Гава сел за руль и плавно тронул машину вперед.

— А что они вчера с тебя сняли? Очередную монашкину рясу?

— Ну нет, я сшила себе платье.

— И где оно теперь?

— Я не знаю. Ничего, сделаю новое.

— Так любишь шить?

— Ну… Это единственное, что не запрещал отец. Это то место, где я могла делать что хотела — в рамках бюджета, конечно.

— Ограниченного?

— Вроде того.

Машина свернула к придорожному «Вкусно — и точка». Гава быстро сделал заказ через окошко, используя слова, которых я почти не понимала, кроме «пирожков». Вскоре мы забрали четыре больших пакета, источающих умопомрачительный запах масла и специй.

— Боже, куда столько?

— Если что, отвезем твоим неимущим. Но я такой голодный, что могу сожрать всё.

— Я такого никогда… — начала я, глядя на гору упаковок.

— Знаешь, в этом что-то есть… — он оборвал меня на полуслове. — В твоем этом «я никогда». Я не прочь быть первооткрывателем. Во всем.

Мне стало стыдно даже думать о том, что именно он имеет в виду.

— Гава…

— Тише, лучше попробуй вот это, — он поднес к моим губам длинную золотистую палочку картофеля. Его пальцы держали её так близко, что я чувствовала их тепло. Это кормление выглядело пугающе интимным. — Ну давай, открой ротик.

Я облизнула губы, повинуясь его взгляду, и откусила картошку. Вкус соли и горячего масла показался мне самым ярким ощущением за последние годы.

— Это картошка? Просто жареная картошка?

— «Просто жареная картошка», — пародируя мой удивленный тон, Гава хохотнул. Я не выдержала и засмеялась в ответ.

Мы ели прямо в машине. Я пробовала всё, что он предлагал: бургеры, наггетсы, горячий пирожок с вишней. И это всё было так дико, запретно вкусно, что у меня кружилась голова, а перед глазами искрили цветные мушки.

— Это нельзя есть, это слишком вкусно.

— Согласен, но иногда можно, если прямо очень хочется. Вот мне сейчас очень хочется убрать из уголка твоих губ варенье.

— Так я сама, — я потянулась рукой к лицу, но Гава перехватил моё запястье, сжав его почти до боли.

— Не дергайся, я аккуратно, — его лицо оказалось совсем рядом. Он медленно вытянул язык и слизнул каплю варенья с моей кожи. Это легкое, влажное движение буквально выбило меня из колеи. Я хлопала ресницами, не в силах отвести глаз. Выражение его лица стало хищным, но он не торопился. Нарочно взял другой пирожок и измазал вареньем свои губы.

Я сначала прыснула со смеху от того, как забавно это выглядело, но смех застрял в горле, когда Гава перехватил мою вторую руку и хрипло произнес:

— Теперь ты.

— Всё?

— До последней капли.

Я сглотнула, завороженная его глазами. Подалась вперед, сокращая последние сантиметры между нами. Мой язык коснулся его губ — сначала робко, потом смелее. Дыхание участилось, в голове зашумело.

Гава рыкнул, как раненый зверь, обхватил мой затылок, сжимая косу, и буквально впечатал свои губы в мои. Он вынудил меня открыть рот, его язык ворвался внутрь властным хозяином. Я мычала, пыталась качать головой, но он держал крепко, приучая к своему вторжению, заставляя наслаждаться им. И желание сопротивляться исчезло. Руки сами потянулись к его плечам, пальцы впились в ткань рубашки. Теперь мы были одним целым, деля слюну и один бешеный ритм сердец на двоих.

Это казалось самым волшебным чувством в мире. Я подумала, что теперь никогда не смогу выйти замуж за Афанасия — ведь мой нареченный теперь здесь.

— Я люблю тебя, — выдохнула я, когда он притянул меня к себе.

Но всё моментально закончилось. Гава резко убрал руки, отстранился и принялся поправлять рубашку и ремень, избегая моего взгляда.

— Пристегнись, домой тебя отвезу.

— Ты слышал… что я сказала?

— Я не глухой.

Мы молча доехали до дома. Я вышла и пошла к подъезду, ни разу не обернувшись. Я сказала правду, и теперь, когда отец был далеко, врать не было смысла. Дома я повалилась на кровать и долго трогала вспухшие, горящие после поцелуя губы — губы, которые Гава захватил и покорил, победив все мои страхи.