Глава 20 · Святоша

На сердце было невыносимо тяжело, словно туда залили расплавленный свинец. При мысли, что Гавы, такого молодого, сильного и вызывающе красивого, скоро может не стать, становилось горько и больно до физической тошноты. Весь его напор, вся эта мужская агрессия теперь казались лишь ширмой, за которой пряталась обреченная душа. Мне отчаянно, до дрожи в пальцах, хотелось облегчить его страдания, сделать для него хоть что-то хорошее, пока тикают его последние часы.

— Слушай, а котлеты, ну те, которые я передавала через Ваню… Понравились? — я заговорила лишь бы разрушить эту звенящую тишину в салоне машины.

— Очень, — он плавно свернул к нашему дому, а я лихорадочно ломала голову над тем, как продлить эти мгновения рядом с ним. — Сделаешь еще? Я на самом деле сейчас дико голодный.

— Я тогда принесу тебе, разогреешь сам? — предложила я, чувствуя, как сердце предательски ускоряет бег.

— Отлично, тогда заноси, — кивнул он совершенно спокойно.

Я ждала, что он, по своему обыкновению, ко мне прикосновется или сделает что-то в своем духе — наглое, дерзкое, от чего кровь приливает к щекам. Но Гава просто вышел из машины. Мне пришлось выйти самой, чувствуя себя дико и странно разочарованной его внезапной холодностью.

Вечером, под аккомпанемент бесконечных маминых стенаний об отце, я жарила новую порцию котлет. Минут двадцать я гипнотизировала свое отражение в зеркале: платье было самым простым, но я нашла старую гигиеническую помаду, и теперь губы влажно блестели в полумраке. Взяв контейнер, я пошла к соседской двери. Нажала на звонок и замерла, почти перестав дышать. Под ложечкой сосало от страха. Разум твердил, что я делаю что-то непозволительное, но остановиться я не могла. Я не могла бросить в беде человека, который стал мне почти родным. Он не плохой, я видела это за его маской. Просто страх неминуемой смерти толкает его на глупости. А я… я помогу ему вернуться на истинный путь, совершить как можно больше добра, прежде чем Господь призовет его к себе.

Дверь открылась. Гава стоял на пороге в одних лишь свободных домашних штанах. Я резко отвела глаза от его торса — идеально сложенного, мускулистого, на который он явно тратил много сил. Наверное, он пытался укрепить плоть, надеясь обмануть саму судьбу.

— Ты не мог бы одеться? Пожалуйста, — прошептала я, чувствуя, как краснею.

— Смущает? Без проблем, — он скрылся в глубине квартиры и вернулся в тонкой белой футболке, которая ровным счетом ничего не скрывала, лишь сильнее подчеркивая каждый рельеф его тела. — Ну что встала, проходи.

— Да я просто передать хотела…

— Я надеялся, ты разделишь со мной ужин. Ты ведь тоже не ела. А нормально есть, когда за стеной кто-то орет, вряд ли возможно.

— Ты слышал? — я опустила взгляд, чувствуя стыд за нашу семью, но Гава мягко коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову.

— Извини за это. Наверное, тебе и без того паршиво.

— Ну что сказать, придется тебе заглаживать вину за мать… — я не совсем понимала, к чему он клонит, но он добавил: — Рядом с тобой мне гораздо легче.

— Правда?

— Чистая.

— Ну тогда я просто обязана остаться, — я прошла в квартиру, впервые осознанно осматривая его жилье. Раньше всё казалось мне туманным и пугающим, а сейчас здесь было удивительно светло и уютно. — Здорово у тебя. Сам ремонт делал?

— Нет, такой купил. Проходи на кухню, не стесняйся.

Я шла мимо открытой спальни, где была видна широкая кровать. Сердце екмо, я тут же отвела глаза и поспешила скрыться на кухне.

— Знаешь, — я поставила контейнер на стол. — Я ведь тебя так и не поблагодарила по-настоящему.

— За что на этот раз?

— За тот раз в спальне… за то, что ты не стал продолжать.

— Я надеялся, что нравлюсь тебе чуть больше, — хмыкнул он, выставляя на стол салат. — Но я умею проигрывать.

— Ты мне нравишься, ты это знаешь.

— Не настолько, чтобы сделать мои последние недели ярче. Но я не хочу обременять тебя союзом с покойником. Это несправедливо.

— Тогда зачем была нужна та подстава с Ваней? — Чтобы ты решилась. Понятно же, что тебя держат твои рамки и воспитание. Но если ты не глупая, то должна понимать: девственность — это самая малая из твоих ценностей, и отдавать её нужно тому, кому велит сердце, а не тому, кого выбрал папа.

Гава наклонился над столом, упираясь руками в столешницу, и оказался невыносимо близко. Его губы почти касались моих. Внутри живота стало горячо, а ноги ослабли.

— Бог не выдуман… — прошептала я, но когда он хотел отстраниться, я сама вцепилась в ворот его футболки. — Но ты прав… Я буду жалеть всю жизнь, если не подарю тебе себя сейчас.

Глаза Гавы сверкнули темным, хищным блеском. Он шумно выдохнул, и его губы обрушились на мои, как сокрушительное цунами. Это был полет. Голова кружилась, тело вибрировало от восторга. Руки сами обхватили его шею, отвечая на жадные ласки. Наши языки столкнулись, сплетаясь в бешеном ритме. Я вздрогнула, когда его ладони оказались на моей спине, властно прижимая меня за поясницу всё ближе к себе.

— Ты хотел поесть… — простонала я, когда его губы переместились на мою шею. — Котлеты…

— Ты вызываешь голод куда более сильный, чем еда. Позволь мне… — прохрипел он, нащупывая замок на платье. — Позволь мне быть счастливым с тобой. Лукерья…

Разум пытался крикнуть «нет», но душа пела иное.

— Да… да… да…