Глава 21 · Святоша

Мы так долго целуемся, что у меня уже болят губы, а ниже пупка дико всё ноет и щекочет так сильно, словно каждая клеточка тела требует чего-то неизведанного. Свежий воздух из открытого окна обдувает наши разгоряченные тела, но этого холода мало, чтобы унять пожар внутри. Мы сливаемся воедино: его руки скользят по моим, пальцы сплетаются в замок. Гава легко поднимает меня на руки и несет в спальню, тут же укладывая на кровать. Он даже не расстилает постель, не выключает свет… Всё так ярко, а перед глазами вспыхивают сцены из прошлого, когда я сжималась от ужаса под тяжелым весом отцовской руки.

Но сейчас всё иначе. Сейчас я готова подарить ему счастье, которое он заслужил.

Я сглатываю излишне шумно, наблюдая, как он стягивает с себя футболку, оголяя великолепное, сильное тело. Даже странно, что теперь я могу просто на него смотреть, любоваться без стыда и стеснения. Господи, неужели я теперь могу беспрепятственно трогать его? Касаться этой твердой кожи, ласкать рельефный живот… Я осторожно провожу руками по его груди, и мне не страшно. Это всё только для нас. Во имя жизни, за которую он борется.

— Хочу тебя, малыш… — хрипит он.

Это могло значить что угодно, но сейчас я готова ответить сердцем:

— И я тебя тоже, — шепчу я, и от собственного признания становится до дрожи страшно.

В его глазах сверкает безумие, словно он готов меня сожрать. Мне нужно успокоиться. Я ведь люблю его, люблю… И пусть он кажется грубым, пусть его сила пугает — мне нравится лежать вот так, в трепетном ожидании неизбежного.

Я жду очередной ласки, нежного поцелуя, но Гава действует порывисто. Он торопливо стягивает с меня платье, панталоны и лифчик, оставляя меня совершенно беззащитной.

— Чего сжалась? Расслабься, — бросает он.

Ему легко говорить, но его ласки изменились. Он больше не нежен: пальцы одержимо скользят по моей коже, причиняя дискомфорт, а местами и боль. Он словно торопится осмотреть и присвоить каждый участок моего тела.

— Мне страшно…

— Терпение — это достоинство, — в его голосе слышится странная интонация. — Терпи боль, и тебе воздастся.

Мне не нравится, как он это говорит. Слова вроде бы правильные, почти как у отца, но звучат они издевательски. Хочется сжать бедра, спрятаться. Желание испаряется, оставляя лишь липкое ощущение неправильности. Не так я это себе представляла. Где же свечи, приглушенный свет, нежность?

— Гава, можно немного подождать… отдышаться?

— Расслабься, просто дай мне войти. Ты же любишь меня… сама говорила.

— Люблю, но не хочу так! Ты торопишься… ты делаешь мне больно!

— Я тороплюсь? — он нависает надо мной, и его взгляд становится темным. — Я и так, Луш, ждал слишком долго… Будь моя воля, я бы взял тебя в тот же миг, как увидел.

Он больше не слушает. Раздвигает мои ноги, вжимается губами в грудь… В моем теле происходит что-то странное: страх мешается с остатками желания, ужас — со стыдом. Неужели я совершила ошибку? Может, не стоило так торопиться? Разве поддержка умирающего должна быть такой?

— Гава, давай помолимся за твою душу, сходим в храм… — я пытаюсь оттолкнуть его, но он наваливается всем весом, заламывает мои руки за голову и начинает жадно терзать губы.

На мгновение я теряюсь в этой грубой ласке, но тут же всё тело пронзает резкая, невыносимая боль. Словно меня раздирают надвое, словно бьют ремнем в самый центр существа. Я напрягаюсь, хочу избежать этого вторжения, но Гава давит на бедра и толкается, растягивая меня почти насильно.

— Гава, больно!

— Потерпи… Пиздец, как узко, — он часто дышит мне в рот, глядя вниз.

Я задыхаюсь, вяло пытаюсь оттолкнуть его, понимая, какую страшную ошибку совершила. Нельзя было идти на поводу у этого блуда. Один резкий рывок — и сквозная боль пронзает насквозь.

— Ссука! — хрипит он мне в шею. Я зажмуриваюсь и кусаю губы в кровь, чтобы не закричать. — Луш, это нереально… ты нереальная…

— Больно…

— Терпи, потом легче будет.

— Я не хочу «потом»! Я вообще больше ничего не хочу! — кричу я, но Гава не дает мне пошевелиться. Он давит всем весом, слизывая мои слезы.

А что их зря лить? Теперь во мне не осталось ничего невинного. Я грязная, падшая. Теперь ни один порядочный мужчина не возьмет меня в жены, у меня не будет семьи, детей. Моя жизнь закончится в стенах монастыря, в вечном покаянии.

Гава больше не говорит. Он двигается ритмично, словно забыв о моем существовании, лишь иногда вылизывает шею и пытается поцеловать. Его бред про «мою Лушу» заставляет меня немного расслабиться и перестать стонать от боли. Я просто жду, когда этот акт закончится. Надеюсь, такой «поддержки» ему достаточно, потому что терпеть это постоянно я не смогу. С тех пор как отца посадили, я быстро отвыкла от боли.

Наконец, он замирает со вздохом и откатывается в сторону. Я смотрю на простыни, на свои бедра — везде кровь. Это пугает до жути. Я вскакиваю и бегу в ванную, хочу запереться, но Гава перехватывает меня у двери.

— Ну что ты… что ты.

— Отпусти! Это неправильно! Я не должна была!

— Если тебе станет легче, считай это надругательством, — он смотрит мне прямо в глаза. — Я бы всё равно тебя не отпустил, слишком сильно хотел. Так тебе легче?

— Нет… ведь я сама согласилась.

— Ну и чего ты тогда? Чего ревешь?

— Больно было…

— Больно… А если я смогу сделать тебе приятно? — его ладони ложатся на мои бедра, вызывая поток колючих мурашек. Я пытаюсь оттолкнуть его, но его руки словно прилипают к коже, обжигая её. — Если я покажу тебе настоящий рай?

Он резко поднимает меня, усаживая на холодную столешницу раковины. Я качаю головой, не понимая, чего он добивается, но он уже прижимается губами к моему низу. Сначала я дергаюсь от боли, но ощущения резко меняются. Словно там, между ног, кто-то щекочет меня нежным перышком. Я прикрываю рот руками, когда из горла рвется крик. Сжимаюсь пружиной, чувствуя, как его язык истязает меня снова и снова, пока внутри не скручивается яркая, ослепительная вспышка. Она оглушает, а я скулю в ладони, содрогаясь, пока это странное чувство не отпускает.

Гава поднимается и заглядывает мне в глаза, тяжело дыша.

— Что это было?

— Восьмое чудо света. Кунилингус.

— Сделаешь так еще раз? Это было… приятно.

— Только после девятого чуда света — минета. Но не всё сразу. Предлагаю всё же поесть.

— Еда… — я уже и забыла, что в мире существует что-то, кроме нас. Мир сузился до этой ванной. Глупо было думать, что происходит что-то неправильное, когда Гава так смотрит на меня. — Я так счастлива…

— Оргазм творит чудеса, — усмехается он. — Пойду накрою на стол, а ты мойся. Нас ждет еще множество открытий.