Глава 23 · Святоша

— Доставай, — почти умоляет Гава.

У меня руки трясутся так, что я едва попадаю пальцами по металлическому язычку замка. Я до мелочей помню его рассказ про «девятое чудо света». Помню, как странно и ново мне было «восьмое», но всё равно внутри сидит этот врождённый, вбитый с детства протест. Сама мысль о том, чтобы соприкоснуться губами с тем, что всегда считалось запретным, кажется дикостью. И не важно, что его терпкий, мужской запах дурманит меня похлеще ладана в храме, а во рту скапливается вязкая слюна. Это неправильно. Но ради него, ради того, чтобы облегчить его путь туда, откуда не возвращаются, я готова отречься от всех традиций. Если это — единственное, что я могу дать ему в дорогу, я это сделаю.

Я вожусь с его ширинкой, чувствуя, как рука Гавы медленно и властно массирует мой затылок. Ноги немеют от страха при одной мысли о том, что мне предстоит. Его отросток даже сквозь ткань кажется внушительным, а когда я, наконец, расстёгиваю ремень, он хрипит от нетерпения, подбадривая меня короткими толчками бёдер.

— Давай, моя хорошая… достань его, оближи…

Пуговица, молния, боксеры. Гава не выдерживает и сам нетерпеливо стягивает бельё вниз. Перед моим взором предстаёт нечто, похожее на посох — мощный, подрагивающий и пугающе живой. Я невольно стискиваю бёдра. Не могу оторвать взгляд, не веря, что я, Лукерья, на это решилась. Вздыбленный чётко вверх, с крупной тёмно-розовой головкой и выпирающими под кожей венами в обрамлении густых волос — он кажется мне одновременно и опасным, и… произведением искусства. В какой-то момент эстетическое наслаждение перевешивает стыд, и я невольно тянусь к капле влаги, выступившей на самом кончике.

— Детка, если ты будешь только смотреть, мы так и не дойдём до самого интересного, — его голос звучит совсем низко.

Я поднимаю глаза. Его почти трясёт. Гава развернулся ко мне всем телом, вцепившись одной рукой в руль так, что костяшки побелели. В его глазах горит настоящее бесовство, и мне нравится, как этот огонь перетекает в меня.

— Малыш… просто возьми его в рот, — рокочет он. — Луша…

Моё имя в его устах звучит как запретная музыка ангелов. Я беру ствол в руку, вожу вверх-вниз, как он учил меня вчера, а потом, сама не зная почему, нежно прижимаюсь к нему щекой, как приластившийся котенок.

— Блять… — выгибается он, мотая головой.

Я внутренне улыбаюсь. В эти мгновения я не чувствую греха. Напротив, это кажется чем-то сакральным, моментом абсолютной, обнажённой правды, сравнимой по силе с самой глубокой верой.

Наконец, я решаюсь. Обхватываю кольцом губ самый конец, трогаю кончиком языка пульсирующую венку. Гава дёргается, стискивая зубы. Я веду языком по головке, спускаясь ниже и возвращаясь обратно. Стыд уходит, сменяясь волной жара внизу живота. Член скользит между моими губами всё чаще, всё грубее. Я задыхаюсь, когда он пытается толкнуться глубже, до самого горла, и начинаю кашлять. Слюны так много, что я собираю её с его бёдер, обмазываю ствол и пробую снова. Гава сам качает мою голову, помогая мне принять его до конца.

— Луш, ты сможешь… потерпи ради меня, — он смотрит мне прямо в глаза. — Смотри на меня… ты невероятная.

Я киваю, готовая терпеть что угодно. Он уже на грани. Член во рту разбухает, заполняя всё пространство, и внезапно лезет совсем глубоко, перекрывая дыхание. Я хриплю, чувствуя, как не хватает воздуха, но не отстраняюсь. Гава со стоном отпускает меня, и горячее семя заливает мне лицо.

— Блять, ты чудо… Реально девятое чудо света.

Он судорожно вытирает моё лицо салфетками и тут же осыпает поцелуями.

— Знала бы ты, какой рай скрывает твой ротик. Мы потом попробуем ещё раз?

Я не могу ответить, только откашливаюсь и киваю. Его восторг для меня — лучшая награда.

— У меня есть для тебя ещё один подарок… Поехали.

Он возвращает меня на сиденье, поправляет штаны и заводит мотор. В его глазах теперь пляшут не злые бесы, а весёлые и шальные бесенята.

— Заходи, не стесняйся, — он впускает меня в квартиру. Прямо в коридоре стоит большая коробка.

— Ой, дебилы… не могли ничего лучше придумать, кроме как бросить здесь, — ворчит он.

— Что это? — я сажусь на корточки, читаю название и чувствую, как перехватывает дыхание. Это лучшая профессиональная швейная машинка. Я вскакиваю и бросаюсь к Гаве на шею, покрывая его лицо поцелуями. Если и есть рай на земле, то он здесь. Гава, машинка, эта пьянящая свобода… Тем больнее думать, что этот сон скоро прервётся.

— Только одно условие… — он ловит мои руки. — Шить будешь обнажённой.

— Я не смогу… я никогда целиком не раздевалась… — шепчу я.

— Значит, пора начинать. Ты слишком великолепна, чтобы прятаться. Так, пока я её открою, сообрази нам ужин?

— Конечно! Я и сама дико голодная. Гава… я тут подумала… — я заминаюсь, но всё же решаюсь. — А можно я посмотрю твои медицинские документы? Вдруг есть хоть какой-то шанс? Я не представляю, как буду без тебя…

— Не переживай, у нас ещё много времени. Мы всё успеем, — он подмигивает и поднимает коробку.

В этот момент раздаётся резкий звонок в дверь. Гава кивает мне: «Открой». Я иду к двери, открываю её и… замираю. На пороге стоит Ваня.

Его лицо мгновенно наливается багровыми пятнами. Он хватает меня за руку и буквально выталкивает в общий коридор, в этот миг до ужаса напоминая нашего отца.

— Ты что натворила, дура! У него таких сотни!

Гава тут же оказывается рядом.

— Ваня, ты ничего не знаешь… — я умоляюще смотрю на брата. — Я люблю его!

— Любишь? Серьёзно⁈ — орёт Ваня. — Ты же мужу хотела себя отдать! Хотела, чтобы всё правильно было… Как он за пару дней тебя развёл? Что он тебе наплёл⁈

— Луша, зайди в квартиру, — Гава произносит это ледяным, не терпящим возражений тоном.

Я подчиняюсь и скрываюсь за дверью. До меня долетают крики, нецензурная брань и шум потасовки. Я зажмуриваюсь, молясь, чтобы они не поубивали друг друга. Через пару минут входит Гава.

— Всё нормально, — бросает он. — Смирится.

— Он… он не знает про твою болезнь? Не понимает, почему я так поступила?

— Не знает. Никто не знает, кроме тебя. Мужчине нельзя показывать слабость.

— Ты не слабый, — я прижимаюсь к нему всем телом, обнимая изо всех сил. — Ты самый смелый из всех, кого я знаю. Ты живёшь и радуешься жизни, зная, что она уходит…

— Да, — он мягко целует меня в висок. — Так что там про ужин? Будет?

— Конечно…