Глава 27 · Святоша

Меня доставляют домой силой, как бы я ни брыкалась. Как только машина уезжает, я опускаюсь на пол прямо в прихожей, чувствуя, как агония сжигает меня изнутри. Господи, если бы я только знала… Если бы я только знала…

И боль, как заслуженное наказание, приходит в моё тело, сворачивая всё внутри тугим, раскаленным жгутом. Я даже выпрямиться не могу, не могу подняться и идти. Каждое движение отдается таким огнем в мышцах, словно всё моё существо хлещет невидимый дьявол. Он смеется рядом, тыча пальцем в мою глупость, показывая, как легко я сама отдала свою душу другому.

Просто подарила, даже на мгновение не засомневавшись в его словах. Похоть, любовь, слепое желание — всё это ослепило меня, не позволило посмотреть на происходящее здраво. Ум затуманился, и в этой мгле я настроила себе воздушных замков, по которым взбиралась всё выше и выше, к ложным небесам, к придуманному раю.

И одно лишь слово — «я не умираю» — столкнуло меня с этой высоты, размазав по жесткому асфальту реальности.

Меня, скорчившуюся на полу, подбирает соседка. Она постоянно спрашивает, что произошло, но я даже ответить не могу, я даже разлепить запекшиеся губы не в силах. Только хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Софья Петровна доводит меня до квартиры, помогает открыть двери и под пронзительные крики матери «распутница!» отводит в мою спальню и раздевает.

— Я с тобой побуду, деточка. Неизвестно, что там твоя мамашка еще учинит. Её бы саму врачу показать.

— Вы верите в Бога, Софья Петровна? — спрашиваю я едва слышно, пока горькие слезы мочат подушку.

— Верю, чего ж не верить. Христиане мы, нам положено в Бога верить.

— Я нарушила заповедь… я создала себе кумира, а теперь мне так больно, потому что кумир оказался ложным…

— Охо-хо, Лушенька… Мужчины — они такие, порой от лукавого. Так запудрят мозги юным девчонкам, что потом ни в одном храме не отмоешься. Но ты знаешь что: ты помойся, сходи. Вода — она лечит, как и время, спустя которое ты обязательно забудешь своего змея-искусителя. Ну выгнали Адама и Еву из рая, ну не пропали же они. И Бог — Он простит, ты не думай о Нём плохо. Самое главное — ты сама себя прости. И его, дурака, прости. Он еще локти будет кусать, что девушку такую обманул. Бумеранг — он, знаешь, какой…

Странная она, Софья. Вроде и в храме я её не раз видела, но с моим отцом она никогда особо не любезничала, зато нам с Ваней всегда улыбалась. Вот и сейчас мать её буквально выставляет за дверь, а я шепотом обещаю обязательно зайти.

Мыться я иду не сразу. Сначала выплакиваю все те слезы, в которых тонут крупицы воспоминаний и всё то, что произошло между мной и Гавриилом. Он получил своё, намеренно «испортил» меня, а я… я должна жить дальше. Вымаливать прощение у Бога, а главное — у себя самой.

Один день я просто лежу, уставившись в потолок. На второй день бесконечно отмываюсь в душе, пытаясь смыть его запах и касания. На третий — долго молюсь, стоя на коленях, пока ноги не затекают. На пятый — снова и снова читаю Библию, ища в ней ответы.

На шестой день я яростно драю всю квартиру, вычищая каждый угол, и только на седьмой наконец одеваюсь, чтобы сходить в храм, а после — пойти на учебу. Как Бог семь дней создавал землю и всё живое, так и я семь дней заново создавала саму себя. Возрождала из пепла. И как бы тот обманщик ни высмеивал веру, именно она помогает людям в такие минуты. Без неё теряется всякий смысл. С ней снова обретаешь свет…

И кажется, я свой обрела. Заново. Без гнета отца, без язвительных ухмылок Гавы и под тихие истерики матери, я наконец нашла свою золотую середину.

Вскоре возвращается Ваня. Он встречает меня у вуза, и поначалу я даже вздрагиваю — в своей кожанке он дико напоминает Гаву. Брат долго меня обнимает, гладит по голове и клянется, что хотел сказать правду, просит прощения, что допустил это…

— Я должен был заметить… — Перестань… Пойдем лучше поедим. Я в последнее время такая голодная.

— Ну, хоть что-то хорошее этот придурок сделал… — Что именно? — Научил тебя нормально питаться.

Мы пешком идем до кафешки, где я с жадностью собираю целый поднос еды, даже беру себе булочку. Платит Ваня, но после того как я продала те свои наряды, что были сшиты специально для Гавы, у меня тоже появились свои деньги.

— А ты правда в Новосибирске был? — Правда. Там неплохо. Работа тяжелая, но закаляет. Оказывается, сам Гава тоже оттуда родом.

Я внезапно закашливаюсь и сразу запиваю еду водой, пока Ваня встревоженно хлопает меня по спине.

— Давай не будем о нем. Никогда… Он говорил мне, что умирает, и я хочу оставить о нем хотя бы те, прежние приятные воспоминания. Поэтому для меня он будет считаться мертвым.

— Удобно, тем более что теперь вы вряд ли где-то пересечетесь.

И именно в этот момент всё внутри меня каменеет. В кафе — в самую обычную столовую — заходит никто иной, как Гава. Он явно не есть сюда пришел, а чтобы напомнить мне о той части души, которую мне так и не удалось себе вернуть. Настоящий дьявол, весь в черном.

— Ванек, здорово. Я ищу тебя, ищу… — он лениво скользит по мне взглядом, но не утруждает себя разговорами.

— Ты забыл, кому принадлежишь?

— Я свободный человек и на тебя больше не работаю.

— А как же бабки, которые ты занял на квартиру? Возвращать-то как будешь?

— Отдам… позже.

— Не, «позже» я не люблю, я сейчас люблю. Впрочем, ты же помнишь, как мне сестренка твоя понравилась… — он медленно поворачивает ко мне голову. — Знаешь, Луш, я даже соскучился. Думал, дольше будешь страдать, а ты вон ничего, аппетит нагуляла. Смотри, если толстой станешь — обратно не возьму.

— А я и не приду… — выдаю я на одном дыхании. Всё моё тело трепещет рядом с ним, покрывается мурашками, а я всей душой ненавижу свои реакции и те грязные слова, что произносят его губы… те самые губы, что скользили по моей коже…

— Придешь…

— Забери свой подарок. За долг брата. И просто оставь нас в покое…

— Какой еще подарок?

— Он «оплатил» мой позор и купил мне магазин тканей.

Ваня удивленно задирает брови, а мне остается только опустить взгляд в тарелку, чтобы больше не пересекаться с Гавой глазами.

— Луш, а может, я квартиру отдам, а бизнес оставим? Это всё-таки прибыльнее.

— Я его не хочу.

— Так я сам им займусь, — я поднимаю голову, но Гава уже у двери; он толкает её и выходит, снова оставляя нас одних.

— Так что скажешь?

— Не знаю… получается, он меня просто купил?

— Нет. Он заплатил компенсацию. Если всё пойдет нормально, мы больше никогда ни от кого зависеть не будем, понимаешь?

— Ну, если ты так считаешь… Слушай, а там блинчики были? Можешь принести?

— Всё что угодно, моя обжора.

Я смотрю на количество съеденного и ужасаюсь. Чревоугодие в самом чистом виде… — Вот твои блины…

— Нет, не буду. Я уже наелась.

— Ладно, так может, с собой заберем? Я уже оплатил.

— С собой? С собой можно… Надо только у Гавы ключи от магазина забрать. Но я к нему не поеду. Сам понимаешь…

— Не переживай, теперь ты полностью можешь на меня положиться…