Глава 30 · Святоша

Мастерская стала моей крепостью. В этом светлом пространстве, среди бесконечных рулонов шелка и льна, я пыталась заново собрать себя по кусочкам. Заказов на нарядные платья почти не было, зато шторы — тяжелые, пыльные, требующие бесконечных ровных строчек — давали основной доход и, что важнее, спасительное оцепенение. Работа помогала отвлечься от мыслей о Гаве.

О его теле. О том, как я ударила его туда, куда бить мужчину страшнее всего. Мне до сих пор мучительно стыдно за ту секундную вспышку агрессии, но другого способа вырваться из бездны чувств, в которую он меня завлекал, у меня просто не был

. Я даже тайком искала в интернете, насколько такой удар опасен. Мнения разделились: кто-то пугал бесплодием, кто-то писал об утрате эрекции… Интернет вообще стал для меня окном в пугающий, но захватывающий мир. Музыка, фильмы — всё это открыл мне он.

Порой мне кажется, что та невыносимая боль, которую Гава мне причинил своим обманом, — это горькая плата за те возможности, что он мне подарил. Это не позволит мне снова быть с ним, но я нашла в себе силы его простить. И отпустить.

Я понимала, что наши вселенные больше не пересекутся. Ему подходят такие, как Алина — яркие, дерзкие, знающие правила его игры. Она даже спрашивала сегодня о нем: свободен ли, что любит? Я бы, может, и ответила, если бы не проплакала всю перемену в туалете из-за того, что она пришла на занятия в моем платье. В том самом, которое она у меня отняла.

— Луша, у меня для тебя сюрприз! — в мастерскую бодро зашел Ваня. Он заметно возмужал, заказал фартуки для себя и Софьи Александровны и даже начал неплохо разбираться в плотности тканей.

— Какой? — я напряглась.

Мы оба жили в тягостном ожидании возвращения отца. Его должны были вот-вот выпустить. Мы уже решили, что окончательно съедем из старой квартиры, но никто из нас не решался вслух произнести, как отец отреагирует на нашу новую, «неблагочестивую» жизнь.

— Бросай свои пирожки, пойдем скорее! — Ваня так сиял, что я невольно встала.

Пояс на платье неожиданно сильно сдавил живот. Может, Ваня прав, и я правда стала слишком много есть, заедая стресс? Я бросила взгляд в зеркало, поправляя волосы. Глупая надежда кольнула сердце: а вдруг это Гава? Вдруг он пришел с покаянием, с цветами, с предложением, от которого замирает дыхание? Я бы отказала, конечно… но сердце всё равно трепыхалось испуганной птичкой.

Я вышла на улицу вслед за братом. В центре торгового зала улыбнулась клиентам, стараясь унять дрожь. И тут кто-то сзади мягко закрыл мне глаза ладонями. Я застыла. Это были не его руки. Руки Гавы я узнала бы из миллиона — по запаху табака и кардамона, по властной хватке. И не папа — он никогда не опускался до таких «глупостей».

— Ну что, Луш, догадалась? — раздался над ухом знакомый, до боли родной голос.

— Афоня?

Он убрал руки, и я, обернувшись, радостно рассмеялась. Боже, как он изменился! Возмужал, плечи стали шире, взгляд — серьезнее. Настоящий мужчина. Он раскрыл объятия, и я спрятала лицо у него на груди, смело обнимая своего нареченного. Но радость тут же сменилась диким, обжигающим стыдом. Клеймо Гавы словно жгло меня изнутри.

Я попыталась отстраниться, но Афанасий держал крепко.

— Луша, я столько мечтал об этой встрече! Ты здесь подрабатываешь? Не совсем понял Ванюху… Но теперь всё изменится. Мы поженимся и уедем в деревню, как и планировали. Какая ты у меня красивая… — он обхватил мои щеки ладонями.

Слова застряли в глотке. С чего начать? С того, что я больше не та чистая девочка, которую он оставил? Что я полюбила дьявола? Или что у меня теперь свой бизнес, и я больше не хочу быть просто тенью мужа?

Он склонился и поцеловал меня. Я не оттолкнула, позволяя ему то, на что он имел право, но внутри было пусто. И в этот момент, когда по моим щекам потекли слезы бессилия, чья-то рука грубо швырнула мне в лицо сверток синей ткани.

Я моргнула, отнимая от лица свое платье — то самое, на тонких лямках, которое забрала Алина.

— Что это? Ты кто такой⁈ — Афоня мгновенно ощетинился, сжимая кулаки.

У своей машины, небрежно прислонившись к дверце, стоял Гава. Он медленно прикурил сигарету, глядя на нас с нескрываемым презрением. Меня затрясло.

— Луша, я просто заехал платье твое отдать, — его голос был холодным, как лед. — Можешь теперь и другого в нем порадовать.

— Прекрати… — прошептала я одними губами.

Он бросил окурок мне под ноги, сел в машину и с визгом шин сорвался с места.

Я стояла, сжимая в руках синюю ткань, не смея поднять глаз на Афанасия.

— Луша… что это значит?

Я в панике забежала в магазин, Афоня — следом. Начался хаос.

— Ваня, помоги!

— Отойди, Иван! Лукерья, подойди ко мне и объясни всё! — Афоня сорвался на крик.

— Не ори на нее! — Ваня попытался встать между нами, но Афоня, обладая теперь огромной силой, просто отшвырнул его в сторону.

— Афоня, давай спокойно… — я задыхалась.

Но в него словно бес вселился. Он схватил меня за плечи и начал трясти.

— Я не могу… не могу выйти за тебя! — закричала я, наконец-то прорывая плотину молчания. — Он обманул меня! Сказал, что умирает… я влюбилась, я не устояла! Я больше не достойна тебя!

Афоня отдернул руки, словно обжегся. Он тяжело дышал, раздувая ноздри. Ваня поднялся с пола:

— Она не виновата. Тот подонок просто использовал её. Если собираешься её судить — уходи.

Наступила тишина. Афоня вдруг резко шагнул ко мне и обнял так сильно, что захрустели ребра.

— Я всё равно тебя люблю, — прошептал он. — Мы забудем это. Омоем грех. Никогда больше не будем об этом говорить.

От облегчения мне захотелось рыдать. Неужели есть прощение?

— Правда?

— Да… Я просто вспылил. С утра пойдем к батюшке, причастимся, отмолим твой позор. Попросим прощения у Бога и обвенчаемся. Мы будем счастливы, как и обещали.

Это казалось спасением. Мужчина, готовый простить мою «глупость», казался мне ангелом после дьявола-Гавы.

— Всё, что хочешь… Я на всё готова.

— Хорошо. Завтра в восемь утра я за тобой зайду. Будь готова.

— Но у меня учеба… магазин…

— Забудь, — отрезал он, и в его голосе прозвучал металл, так похожий на отцовский. — Ты будешь моей женой. Твоя обязанность — слушаться мужа. Про остальное забудь. И смени наряд. Выглядишь как блудница. До завтра, Лукерья.

Он ушел, а я осталась стоять, глядя на свой удобный комбинезон.

— Ты бы не торопилась, Луш, — хмуро заметил Ваня. — Как бы не оказаться в лапах очередного тирана, который будет лупить тебя за каждый вздох не по уставу.

— Афоня не такой! — воскликнула я, хотя в груди поселился холод. — Он никогда не был жестоким. И он не лгал мне.

— Ну да, — хмыкнул брат. — Я заметил, какой он «понимающий».

Иногда мы так боимся остаться наедине со своим грехом, что бросаемся в объятия того, кто обещает его «смыть», не замечая, как спасительная рука превращается в новый ошейник.

Один мужчина подарил мне свободу через грех, другой обещает спасение через подчинение. И я снова стою на распутье, боясь, что мой собственный голос так и не будет услышан.