Глава 31 · Святоша

Домой я возвращаюсь глубокой ночью. Усталость свинцовым грузом тянет к земле, каждый шаг дается с трудом. Тишина подъезда кажется обманчивой, а когда я переступаю порог, до меня доносится странный, натужный шум из кухни. Голоса. Грубый смех.

Я замираю в дверном проеме, сжимая в руках пакет с продуктами. На кухне, в облаке табачного дыма и приторного запаха дешевого вина, сидит мой отец. Он вернулся. Рядом с ним — будущий тесть и мой жених. Троица, которая когда-то казалась мне оплотом правильного мира, теперь выглядит как видение из кошмара. Глядя на Афоню, я с ужасом замечаю, как в его жестах, в этой развалившейся позе проглядывает тень моего отца. Тот же холод, та же уверенность в праве распоряжаться чужой жизнью.

Весь день Ваня жужжал мне над ухом, предостерегая, и только сейчас я понимаю, как он был прав. Я слишком сильно отвыкла от тех цепей, которые ковал для меня отец всю жизнь.

— Доченька моя, родная, любимая… — голос отца сочится фальшивым медом, который тут же сменяется ядом. — И ведь ни разу ко мне не пришла, дрянь такая. Неблагодарная. Надеюсь, хоть ты, Афоня, уму-разуму её научишь.

Раньше я бы сжалась. Раньше я бы упала в ноги, замаливая выдуманную вину. Но сейчас внутри меня тишина. Мама больше не одна, отец вернулся к своей «законной жертве», а значит, мой долг здесь исчерпан. Смысла оставаться в этом доме больше нет.

— Привет, пап. Нестор Петрович, как дела в храме? — мой голос звучит чуждо, слишком спокойно.

— Да всё хорошо, только ты совсем не заходишь, — ворчит будущий тесть.

— Дел накопилось.

— Слышали, слышали про твои дела! — отец бьет кулаком по столу, заставляя стаканы подпрыгнуть. — Магазин откуда-то появился. Ничего рассказать не хочешь?

— Всё, что нужно, я расскажу будущему мужу, — я смотрю прямо на Афанасия, используя их же логику против них. — Ведь теперь его я должна слушаться, верно?

— И откуда в тебе столько дерзости появилось, мелкая дрянь! — отец вскакивает, замахиваясь, но Афанасий перехватывает его руку.

— Теперь не вам её учить. Сядьте, — холодно бросает жених, выпивая стопку водки.

Мы уходим в мою комнату. Афоня расхаживает по ней по-хозяйски, и мне не нравится этот блеск в его глазах, подогретый алкоголем.

— Сядь рядом, Лукерья.

Я осторожно опускаюсь на край кровати. Он берет мою руку, перебирает пальцы, словно выбирает товар на рынке, а затем начинает целовать — медленно, поднимаясь к локтю. Его дыхание, пахнущее спиртом, обжигает кожу. Вроде бы знакомые ласки, но они кажутся мертвыми. В них нет того электричества, той болезненной честности, что была с Гавой.

— Не надо, Афонь. Мы еще не женаты.

— А-а… — он вскидывает голову, и в глазах мелькает злоба. — Значит, с тем бандитом было можно, а мне ждать свадьбы?

— Можешь вообще ничего не ждать! — я вскакиваю, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. — Если ты собираешься попрекать меня этим до конца дней, то зачем нам вообще эта свадьба⁈

— Прости, прости… — он хватает меня, прижимая к себе слишком крепко. — Просто я так долго мечтал о тебе. Нам нужно поторопиться, Луш. Я слишком сильно хочу тебя.

— А может, не стоит? — я отстраняюсь, глядя ему прямо в глаза. — Ты не ту девушку ждал. Я не брошу учебу. Я не оставлю магазин. И я никогда больше не позволю себя ударить. Если ты ищешь покорную куклу — уходи в эту дверь прямо сейчас.

Афоня молчит долго, вглядываясь в моё лицо, словно видит в нем отражение незнакомки. Я и сама удивляюсь своей смелости. Гава, со всей его гнилью и ложью, научил меня главному — слышать свои желания и защищать их.

— Знаешь, ты права, — вдруг мягко говорит он. — Я ехал к скромной девочке, а встретил женщину. И это… волнующе. Можно тебя поцеловать?

Его вежливость подкупает, и я киваю. Он медленно приближается, обхватывает мой затылок и накрывает мои губы своими. В этот момент мой взгляд непроизвольно падает в окно.

Внизу, в свете тусклого фонаря, стоит машина Гавы. Он прислонился к капоту и курит, глядя прямо на мои окна. Он видит нас. Видит, как чужой мужчина целует его Лушу. Гава бросает окурок, давит его каблуком с такой яростью, будто там моя шея, прыгает в машину и с визгом шин скрывается в темноте.

Такой стыд накрывает меня, что дышать становится нечем. Словно я сейчас совершила нечто грязное. Словно изменила единственному, кого по-настоящему люблю.

Я резко отстраняюсь от Афони. Кошмар. Это всё — огромная ошибка. Вычеркнув Гаву, я пытаюсь вернуться в старую клетку, но она мне мала. Прогоняя его, я, возможно, толкаю его обратно в ту бездну, из которой он пытался вынырнуть рядом со мной.

— Мне нужно идти! — кричу я, хватая сумку.

Я лечу к двери, сама не зная куда — к нему, в ночь, в неизвестность, лишь бы прочь от этого запаха водки и фальшивого прощения. Но на пороге вырастают две тени: мой отец и его отец.

— Отойди с дороги, пап!

— Нет уж, — отец преграждает путь, и в его руке я вижу тяжелую связку ключей. — Больше я не позволю тебе грешить. Сначала ты выйдешь замуж. Прямо сейчас. Венчание договорено.