Глава 32 · Грешник

Я жму педаль газа так, словно под ней башка этого малахольного, что совал язык в рот Луши. А эта… Тоже мне невинная овечка. Строила из себя, а по факту ей главное замуж выйти и судя по всему плевать за кого… Главное, чтобы в глазах обществах была честной и добропорядочной.

Сука.

Сука.

Сука.

Бью по рулю, торможу на светофоре. Нужно пар выпустить. Доехать до кошечки, что вчера оставила мне номер телефона? А может быть до зала, где можно бить грушу, пока руки не отнимутся, можно устроить скандал на дороге и набить кому — то морду. И все это было бы вполне себе мужским, верным решением.

А что делаю я?

Я лихо разворачиваюсь через двойную сплошную, слыша сращу несколько сигналов и звук торможения. Несусь обратно к дому, где в моей квартиру уже живут другие. Торможу как урод почти у самого подъезда, даже не утруждая себя тем, чтобы заблокировать двери.

Несусь вверх переступая через несколько ступеней сразу, пока не оказываюсь прямо у двери квартиры Лукерьи. Палец тянется к звонку, но внутри столько адреналина, что я просто беру пистолет и выстреливаю петли дверей.

Дверь виснет на хлипком замке, и я захожу внутрь, оказываясь в странной тишине.

Двигаюсь прямо, пока не оказываюсь на кухне, где происходит странное. Афанасий на коленях, как и Луша, которую собственный отец держит за волосы. Мать стоит рядом, закрывая лицо руками и плачет.

— Нихера себе.

— Гава…

— Кто вы такой и что тут делаете, — говорит священный, который даже рясу свою натянул и молитвенник взял. Ебнуть бы его им, да покрепче.

Почти задыхаюсь, как после хорошей тренировки.

— Я так понимаю разрешения для венчания ни у кого спрашивать не нужно? Так?

— Пошел вон, — рычит отец Луши, которому я просто выписываю удар под дых, а потом толкаю на пол. Афанасий пытается встать, но я приставляю ствол к его виску.

— Дернешься, отпоем тебя прямо тут. А потом я лично доставлю тебя на кладбище.

Луша ноет, дрожа всем телом, когда я протягиваю руку.

Секунда и ее ладонь в моей руке. Она встает, и мы вместе уходим из этого цирка. Спускаемся так быстро, словно все они, превратившись в чертей гонятся за нами. И кажется, что теперь я должен быть спокоен, но гнева во мне еще больше.

— Почему ты оттуда не ушла? Какого хрена!

— Я хотела уйти! Я к тебе хотела! Я почти вышла, но они окружили меня, они ударили меня, — блять… — Я так боялась, что нас там обвенчают. У них все было при себе. Даже книжка.

— Это бы не считалось. Без ЗАГСа это все полная хрень…

Но для Луши не хрень. Все эти догмы, внушаемые ей с детства, навсегда оставляет след на ее душе, станут частью ее жизни, как когда — то стали частью моей.

И тут вдруг до меня доходит, что она хотела сказать.

— Почему ты хотела ко мне?

— Что? — шмыгает она носом, открывая лицо от ладоней.

— Почему ты хотела ко мне?

— Потому что, когда он поцеловал меня, я поняла, что предаю себя. Что предаю тебя и твои попытки обратиться к свету.

— Бля… Нет бы сказать, что — то сексуальное, как ты хотела меня увидеть, отсосать мой член.

Луша отворачивается, а я вздыхаю. Я ехал убить ее, а теперь вообще непонятно куда везу. И что буду с этим всем делать.

Можно отвезти ее домой и долго там трахать. Она не будет против, сейчас она слишком мне благодарна. Но я устал вымаливать у нее секс, словно дождь в пустыне. Пусть сама попросит. Пусть сама захочет.

Везу ее все дальше от города, туда, где — то когда — то начались мои отношения с религией. Луша ничего не говорит, хотя за окном ничего не видно. Мы тормозим только на заправках и до самого утра гоним по пустой трассе. Луша засыпает и просыпается на рассвете, когда я подъезжаю к дому Бога. Так называли всегда это место. Место, где кончается реальность и начинается молитва.

— Что это?

— Это дом, где я родился.

— Монастырь?

— Да. Меня оставили тут, прямо на крыльце. И монахини вместо того, чтобы отдать меня государству, оставили себе. Меня тоже с детства воспитывали в любви к богу, который почему — то никогда не любил меня.

— Те шрамы?

— Это их малая часть. Отец позволил тебе хотя бы учится, мне приходилось учится тайком. Да и то, потому что кто — то из местных пацанов рассказал, что я могу провести в этом аду всю жизнь. У меня нет образования, у меня есть только работа и пацаны, готовые всегда прийти на помощь. Вот и скажи мне, такого Бога ты любишь? Ради такого Бога ты жила?

— Плохие люди не делают плохим Бога. Не новость, что люди, имеющие власть часто используют это во зло. А что может быть проще использовать власть Бога в своих целях. Особенно с неокрепшими детскими умами. Я была уверена, что не имею права ослушаться отца, на самом деле нужно слушать только себя. Ты ругаешь Бога, но посмотри, что он тебе дал? Работу, пусть и не совсем законную, друзей, готовых за тебя умереть, он дал тебе руки, ноги, голову. И ты вместо того, чтобы просто смириться со своей участью, грыз гранит науки. Ругай людей, но не ругай Бога.

— Тебя не переспоришь.

— И не надо. Я прощаю тебя за обман. За то, что использовал меня. Я больше не держу на тебя зла. И благодарна тебе за то, что спас меня.

— Но со мной ты не будешь?

— Нет, — качает она головой. — Ты сам научил меня ценить свои желания. Я не желаю быть с мужчиной, который вместо серьезного разговора бросается платьями. Знаешь, что отличает взрослого от ребенка? Умение нести ответственность. А тебе просто хочется поиграться. Ты увидел меня с другим и тебе захотелось доказать мне, или себе, что игрушка твоя. А я больше не хочу быть ничьей игрушкой.