Глава 8 · Грешник

Она забавная. Никогда не видел, чтобы белая, почти прозрачная кожа так быстро покрывалась густым румянцем. Я наблюдал за ней, смакуя каждое мгновение её замешательства.

А выражение её лица… оно менялось от оскорбленной невинности до жгучего стыда, словно прямо сейчас, под моим взглядом, она стоит абсолютно раздетая перед всем честным народом.

Монашка. Настоящая, неиспорченная святоша.

Таких у меня еще не было.

Были опытные девицы, у которых каждый, кто не первый, тот обязательно второй. Были невинные «овечки», фантазии которых могли бы переплюнуть даже заядлых нимфоманок, а минет был такой, словно девчонка с юности на огурцах тренировалась. Были замужние дамы, которым вроде как нельзя, но жадное тело раз за разом предавало все их обеты. Были просто шлюхи, готовые за пачку купюр на всё, что угодно. Были еще принципиальные стервы, к которым просто нужно было найти правильный подход, нажать на нужную кнопку.

А вот таких, как Лукерья, не было.

Там внутри не может быть фантазий — для неё они слишком грязные. И опыта быть не может, потому что она живет под жестким, почти средневековым контролем. Такой даже лапши на уши не навешаешь про «любовь до гроба», потому что она уже пообещала себя другому.

И дело даже не в каком-то там женихе. Она слушается Бога и отца. И делает это не потому, что сама свято во всё верит, а потому что ей это втемяшивали в голову каждый божий день её жизни.

Послушание — вот то слабое место, на котором тут и можно сыграть.

Поиметь святошу теперь для меня дело чести. Азарт бьет по шарам. И единственный шанс это сделать, не применяя насилие (после которого она, скорее всего, со своим фанатизмом просто прыгнет с ближайшего моста), — это найти способ заставить. Шантажировать её до тех пор, пока сама не приползет.

Моя рука невольно дергается, вспоминая ощущение, как я трогал её упругую задницу. Член уже горит подобно той толстой свече, которую она сейчас сжимает в руке. Наверное, было бы чертовски забавно шокировать всех этих убогих прихожан, начав трахать её прямо здесь, на глазах у её святых икон.

Вряд ли они кинутся нас разнимать. Скорее застынут в ужасе и досмотрят всё до конца, а уже потом начнут истошно кричать про безбожие, осквернение и смертный грех. Ну, может, еще святой водой из кадила польют сверху, искренне надеясь, что мы сгорим заживо в этом пламени.

А я бы сгорел. С удовольствием.

Уже неделю я только и думаю о том, что же прячет под этими бесконечными слоями унылой одежды эта маленькая святоша. Наверняка под ними она сочная, белая и невыносимо узенькая.

Её брат Ваня мне пригодится. Придется нарушить свой принцип не работать с малолетками и дать ему такую работу, с которой его, конечно же, при первой возможности примут менты. И тогда, возможно, уже завтра в это же время вместо храма Лушенька будет стоять на коленях. Только не перед своим Господом.

— Гава, руки вверх! — слышу я над ухом низкий голос Кирилла и нехотя убираю пальцы с ложбинки между ягодицами, которую рисовало моё воображение.

Поворачиваюсь к другу. Кир — тот человек, который сделал меня полноценным партнером, по сути перекинув на меня добрую часть своих дел, чтобы иметь возможность больше времени проводить с семьей.

— Нас Надя ждет, — кивает он в сторону алтаря.

Я отхожу от Луши, которая только сейчас начинает судорожно вдыхать воздух, словно я её душил. Иду к мужику в рясе, который о чем-то вкрадчиво разговаривает с Надей. Она держит на руках неугомонного Егорку, который вовсю тянет ручонки к блестящим окладам.

Малыш мне улыбается, а я подмигиваю ему, кривя губы в подобии улыбки.

— Вы будете крестным? — спрашивает меня священник, внимательно вглядываясь в моё лицо.

Я молча киваю. Разговаривать мне в таких местах запретили — и Кир, и здравый смысл. Ведь я могу ляпнуть что-нибудь в своем духе. Например, спросить: «Как вам ваша работа манипулятора человеческим сознанием? Хорошо платят?»

Тот факт, что убежденный атеист Соколовский вообще пришел крестить сына, говорит о его просто бесконечной, граничащей с безумием любви к жене. Хотя меня удивляет, что Надя сама этим заморачивается, учитывая, что она врач и знает о науке побольше многих.

— Вы крещенный? — не унимается поп.

— Да, — бросаю я. — Раньше не особо спрашивали, крестили всех подряд с самого рождения.

— Вам нужно прочиститься, рассказать о своих грехах на исповеди.

— Боюсь, святой отец, вам всей жизни не хватит, чтобы меня выслушать.

— Гава… — предостерегающе шепчет Кирилл за спиной.

— А церковное какое имя? — продолжает священник, игнорируя мой выпад. — Гавриил?

Я морщусь, как от зубной боли. Ненавижу это имя. Оно кажется мне слишком пафосным и чужим. Давно сменил его в паспорте на короткое «Гава».

— Лучше просто Гава. Мне как-то привычнее.

— Бог покинул вас, Гавриил, вы не прошли испытание веры, — печально произносит он.

В этот момент перед глазами на секунду возникает образ из детства: покойная бабушка до крови бьет меня по рукам за рукоблудие, неистово приговаривая, что так ей велел сам Бог. А потом её благополучно забрали в дурку. Именно тогда я понял, что так слепо и фанатично верить могут только отбитые на всю голову люди.

Если ты говоришь с Богом — ты верующий. Но если Бог начинает говорить тебе, что делать, — значит, пора проверить «башню».

— Ну, если в меня до сих пор не ударила молния, значит, ему вполне угодна моя жизнь, — усмехаюсь я.